— Подите сюда, Александр Иванович, — обратилась она к начальнику Тайной канцелярии. — Помогите мне привести в себя вашего брата. Этот миг решает его будущность, а также и вашу, а он готов пожертвовать всем из-за своей мальчишеской прихоти.
— Чем ещё жертвовать, когда всё потеряно! — с горькой усмешкой сказал Иван Шувалов. — Потеряно счастье, к которому я жадно протягивал руку, потеряна и власть! Императрица знает всё, иначе зачем же ей здесь быть? А если она всё знает — спасение невозможно. Она жестоко накажет, даже если я брошусь к её ногам молить милости. Но этого никогда не случится. Слава Богу, — воскликнул он, вскочив с кресла, — ключ к вратам свободы в моих руках. Императрица увидит перед собою мой труп, но цепи меня не коснутся.
С этими словами он вытащил маленький кинжал.
Однако княгиня быстрым движением схватила его за руку, воскликнув:
— Непростительная слабость, Иван Иванович, искать смерти, когда есть надежда на жизнь. Поймите, ещё ничего не потеряно, если только вы овладеете собою. Отдайте мне этот кинжал, — повелительно протянула она руку, — такой конец недостоин мужчины, видевшего у своих ног Россию.
— Что же, вам приятнее будет видеть, как меня будут гнать по улицам в Сибирь, под гиканье и свист ликующей толпы? Вам приятнее видеть, как палач переломит мою шпагу?
Шувалов с ужасом попробовал вырвать у княгини руку, но она, словно железными клещами, крепко держала его.
— Отдайте мне ваш кинжал! — сказала она. — Клянусь вам всеми святыми, что сама вложу вам его в руки, когда не останется другого исхода.
— И теперь всё потеряно, — ответил Иван Шувалов, — после сегодняшнего унижения, при котором было столько свидетелей, уже нельзя больше возвыситься. Императрица никогда не стала бы так поступать со мной, если бы она не решилась уничтожить меня.
— А я говорю вам, — воскликнула княгиня, — что все, кто были свидетелями вашего унижения, увидят снова ваше гордое возвышение и над вашей головой ярче прежнего засияет звезда счастья и славы! Здесь ещё кроется одна тайна, — продолжала она, указывая на дверь соседней комнаты, откуда доносился неясный шум. — Подождём, что произойдёт там, и тогда предоставьте действовать мне.
— Ия также надеюсь, — сказал Александр Шувалов. — Я тоже держу в руках талисман, который может отвратить опасность и направить её на наших врагов.
— Слышите? — сказала княгиня обер-камергеру. — Ободритесь, овладейте собою! То счастье, к которому вы стремились, исчезло бы вскоре, как блуждающий огонёк. Здесь же вас призывает высокое, непреходящее, вечное счастье власти! Добудьте себе сияющий венец бессмертия! Итак, не теряйте оставшихся немногих минут! Неужели вас не прельщает радость раздавить тех, которые уже поверили, что вы окончательно повержены в прах?
— Ах, если бы это было возможно! — воскликнул Иван Шувалов и выпустил из рук кинжал.
Княгиня, проворно нагнувшись, подхватила его.
— Вы поклялись мне, — промолвил затем Иван Шувалов, — возвратить мне оружие, когда мне не останется иного спасения!
— Перед всеми святыми я готова повторить свою клятву, — ответила княгиня. — И если надежда обманет, то и я возьму этот кинжал из ваших рук, чтобы и себе проложить путь к свободе, потому что гнев государыни обрушится и на меня, так как она считает меня вашей соучастницей, а я, — с гордой решимостью прибавила княгиня, — вовсе не намерена повторить участь Лопухиной! Но, прежде чем умереть, попытаемся мужественно и хладнокровно обсудить своё положение. Времени у нас немного, выслушайте меня!
Она снова усадила обер-камергера в кресло и придвинула себе табурет; Александр Шувалов уселся рядом с ними, и, склонившись друг к другу, все трое углубились в тихий разговор, между тем как из соседней комнаты доносился слегка заглушённый шум голосов.
В этой комнате императрица, вошедшая в сопровождении Алексея Разумовского и Петра Шувалова, увидела тех, кого под конвоем кирасир привезли в арестантских санях из Александро-Невской лавры. Здесь были майор Варягин, отец Филарет и Потёмкин, юный Иоанн Антонович и, наконец, сержант Вячеслав Полозков.
Прежде всего взор императрицы остановился на громадной фигуре отца Филарета, вещавшего посреди комнаты безмолвной своей пастве. Рядом с ним стоял на коленях Иоанн Антонович, молитвенно сложив руки и подняв взор к небу, словно видел там нисходившее к нему видение. На нём был тёмно-синий, подбитый мехом камзол, лицо бледно, глаза светились неземным светом, на лице читался вдохновенный экстаз, губы медленно шевелились; казалось, он совсем отрешился от окружающего. Вся фигура его была порождением какой-то идеальной красоты.
Майор Варягин сидел в стороне в кресле. Землистый цвет лица, глубокие борозды морщин и его горящие, глубоко запавшие глаза говорили о безнадёжной муке. Потёмкин держался позади отца Филарета; на его мрачном прелестном лице Елизавета отметила смелую решимость. На заднем плане, прислонившись к стене, стоял Вячеслав Полозков.
Елизавета Петровна пристально оглядела присутствующих. Иоанн Антонович остался неподвижным, пребывая в себе, отец Филарет поднял руку, благословляя государыню, а майор Варягин вытянулся во фронт. Потёмкин низко поклонился, а старик Полозков упал на колени.
Императрица быстро направилась к Иоанну Антоновичу и испытующе наблюдала его несколько секунд; горячее сострадание отразилось на её лице, и глаза наполнились слезами.
— Встань, дитя моё, — мягко промолвила она, кладя руку на его голову, — я приказала привезти тебя сюда, чтобы самой поговорить с тобой и из твоих уст услышать, на что ты жалуешься или чего ты просишь. Не бойся, говори!..
Но Иоанн Антонович не пошевелился: он продолжал стоять на коленях и даже не обернулся к императрице.
— Тише, тише, — прошептал он, — молчите! Ваш грубый голос заглушает слова святого архангела. Вот он парит на золотом облаке, а Надежда, в светлом одеянии, почивает у него на руках. Её голос недоступен земному слуху, но она улыбается мне и шлёт мне привет.
Императрица тревожно смотрела на юношу, с восторгом прислушивавшемуся к одному ему доступным небесным звукам, а затем вопросительно взглянула на отца Филарета, между тем как Варягин невольно вздрогнул, причём из его груди вырвался глубокий стон и рыдание.
— Простите, всемилостивейшая государыня, — ответил отец Филарет, — бедняга весь поглощён неземным видением и не замечает ничего, что окружает его. Я до сих пор ещё не могу решить, болезненный ли бред туманит его рассудок или действительно небесные ангелы посещают его.
— Поразительно! — проговорила императрица, в суеверном страхе отступая назад. — Что же, он никогда не приходит в себя? С ним невозможно говорить?
— Иван, — громким, повелительным голосом воззвал к нему отец Филарет, кладя свою тяжёлую руку на плечо юноши, — перед тобою стоит всемилостивейшая матушка государыня!
— О, вы испугали архангела! — страдальчески воскликнул Иоанн Антонович. — Облако сгущается всё больше и больше, я уже не вижу Надежду.