Анна дрожа смотрела на густую вуаль и негромко спросила:
— Что вам угодно от меня? Какое новое страдание должно принести мне ваше посещение? Кто является с добрыми вестями, тот не прячет лица — друзья приходят открыто!
— Можете посмотреть мне в лицо, — ответила незнакомка, — потому что я ваш друг.
Сказав это, дама быстрым движением откинула вуаль.
— Боже мой! — воскликнула Анна. — Я не ошибаюсь? Неужели это вы, княгиня Гагарина, статс-дама её величества? О, Боже мой, возможно ли это! Неужели мой отец или мой друг узнали, где меня прячут? Да, да, это так! Я слышала его голос! Он, наверное, добился, чтобы его приняла наша всемилостивейшая императрица... О, говорите, да говорите же, милостивая княгиня! Сжалилась ли надо мной императрица? Поможет ли она мне? И, может быть, эта помощь посылается мне через вас?
— Не спрашивайте, откуда я знаю про вашу судьбу и каким образом мне удалось открыть, где вас прячут. Я принимаю в вас участие и пришла сюда затем, чтобы вернуть вам покой, а быть может, и счастье! — сказала Гагарина.
— Вы хотите освободить меня? — вскрикнула Анна, бросаясь на колени к ногам княгини. — Да благословит вас за это Бог!
— Я не всемогуща, — возразила княгиня, нежно поднимая Анну и подводя к столу, — но надеюсь внести покой и ясность в вашу мятущуюся душу. Я знаю историю твоего сердца, — перешла она на доверительное «ты», — ты любишь барона фон Ревентлова.
Как ни была удивлена Анна этим заявлением, но невольно нежный взгляд её томных глаз явился подтверждением сказанного.
— И ты готова, — продолжала княгиня, — бороться за свою любовь против нужды и опасностей, против всех обольщений и всяких угроз?
Анна с сияющим взором кивнула и словно в клятве положила руку на сердце.
— Но эта борьба будет очень тяжёлой и долгой, — продолжала Гагарина, — потому что тот, кто велел спрятать тебя здесь и держит в своей власти, зовётся Иваном Шуваловым!
— Вы это знаете? — воскликнула Анна, густо покраснев.
— Разве я была бы здесь, если бы не знала этого? — ответила княгиня. — Но что может сделать такое слабое дитя против этого сильного человека. Да и, кроме того, уверена ли ты, что не жертвуешь ради вымышленного счастья счастьем истинным и большим?
— Я не понимаю вас, — сказала Анна тихим голосом, дрожа и потупляясь.
— Уверена ли ты, что твоё сердце не ошибается в приливе великодушия? — продолжала княгиня, хватая девушку за руку. — Иван Шувалов, кроме всего, — самый красивый, самый блестящий кавалер империи. Он обладает полной мерой достоинств, из которых каждого в отдельности достаточно для того, чтобы заставить любую женщину полюбить. Что такое в сравнении с ним ничтожный голштинский дворянин? Ведь даже если он и захочет отдать тебе руку, даже если твой отец и позволит тебе вступить в брак с иноземцем, то Ревентлов может предложить тебе жалкую жизнь в нищей стране, краткое счастье страсти и долгое раскаянье...
Лицо Анны вспыхнуло; она не поднимала глаз.
— Возможно когда-нибудь впоследствии, когда рухнут связывающие его ныне цепи, Шувалов вознесёт тебя на высоту, которая и не снилась тебе в самом безрассудном сновидении. Неужели подобная любовь не вдохновляет тебя. Ведь она принесёт больше счастья, чем детская грёза твоего сердца, привязывающая тебя к твоему голштинцу?
Анна сидела всё так же молча, тяжело дышала и ещё ниже склоняла голову на грудь. Княгиня всё пытливее и настойчивее вперяла в неё свой взор. Но вот девушка подняла голову и, отрицательно покачав, улыбнулась, глаза её широко раскрылись, и она заговорила твёрдо, не дрогнувшим голосом:
— Я отлично знаю, что Иван Шувалов способен дать всё, что только может предложить чарующая жизнь большого света. Я отлично знаю то, что он обладает всеми достоинствами, чтобы иметь право быть горячо любимым, и что его сердце не застыло, оно способно биться от благородных чувств. Но я не могу любить его, а следовательно, не могу быть ему кем-то...
Глаза княгини осветились участием и нежностью, но затем черты её лица приняли снова строгое выражение, и она сказала:
— Ты собираешься хранить верность своему голштинцу, бедное дитя, а сама не знаешь, верен ли он тебе, действительно ли он думает о тебе?
— О, он не забыл меня! — воскликнула Анна со счастливой улыбкой. — Он ищет меня, и любовь покажет ему дорогу ко мне.
Она остановилась — хотела упомянуть о песне, неожиданно прозвучавшей в тишине прошлой ночи, но гнездящееся где-то глубоко недоверие всё-таки удержало слово, уже дрожавшее на её губах.
— Ты убеждена в его верности, — сказала княгиня с мимолётной иронической улыбкой, — но это потому, что ты не знаешь света, в котором он вращается... А что, если я скажу тебе, что ты обманываешься? Что он забыл тебя? Или очарован улыбкой высочайшей милости? Если императрица любит его и требует от него любви? — проницательно и угрожающе глядя на Анну, сказала княгиня. — Ты знаешь, что в её руках есть страшные средства, чтобы добиться любви.
Девушка потупилась, но тотчас же воскликнула с гордой уверенностью:
— Да, да! Так, конечно, оно и было: императрица полюбила его и захотела отнять у меня, но, — прибавила она, гордо выпрямляясь, — даже императрица бессильна пред любовью и верностью. Если она пыталась принудить его сердце, то, значит, его уже нет в живых, ведь он скорее умрёт, чем отречётся от своей любви. Вас прислал обер-камергер Шувалов, чтобы сломить меня поддаться его уговорам — от обиды или отчаяния! Идите к нему и скажите, что все ухищрения напрасны. — С минуту она смотрела на княгиню, потом её глаза наполнились слезами, и она, протягивая к княгине руки, стала молить: — О, сжальтесь надо мной!.. Скажите мне только одно: жив ли он? Вчера он ещё был жив, я это знаю...
На прекрасном лице княгини отразилась борьба чувств.
— Я побеждена, — прошептала она, — и, может быть, гораздо прекраснее осчастливить эти верные сердца, чем... — Она подошла к Анне и, привлекая её к себе, сказала: — Ты выдержала испытание, моё милое дитя! Твоя верность и твоя вера вполне заслуживают счастья. Я пришла сюда, чтобы освободить тебя и соединить с твоим возлюбленным.
— Вы хотите освободить меня? Да разве это возможно? Разве вы сильнее обер-камергера Ивана Ивановича Шувалова, которому всё подчиняется?