— Что это за человек? Что ему надо от меня? — спросила государыня, величаво кивнув солдатам, чтобы те отошли прочь. — Говори, сын мой, что с тобой? — продолжала она. — Какая у тебя просьба ко мне?
— Я прошу о защите и правосудии, милостивая матушка императрица! — громко воскликнул Евреинов. — Здесь, у порога святого храма Божия, государыня не может отказать мне в своей милости.
Глубокое молчание воцарилось на обширной площади, запруженной народом.
Архиепископ спокойно стоял на паперти. Медленно склонил он свою красивую голову, точно выражая своё одобрение тому, что государыня согласилась выслушать челобитчика.
Громким голосом заговорил тогда Евреинов:
— Я взываю к нашей всемилостивейшей матери, прося её защитить мою дочь, похищенную у меня хитростью. Я умоляю о правосудии, ваше императорское величество, чтобы покарали вы наглого похитителя, который держит в неволе моё детище, пользуясь своей властью.
Императрица вздрогнула. Она бросила украдкой торопливый взгляд на Ивана Ивановича Шувалова, который страшно побледнел и крепко стиснул губы.
— Твоё имя, сын мой? — осведомилась государыня.
— Зовут меня Михаилом Петровичем Евреиновым, — последовал ответ. — Моя дочь Анна, единственное счастье моей жизни, похищена у меня. Перед Богом и моей государыней императрицей, — громче прежнего воскликнул он, устремив на Шувалова свой взор, полный страшной угрозы, — приношу я жалобу на это похищение, которое...
Императрица остановила его дальнейшую речь жестом руки.
— Здесь не место разбирать твоё дело, — сказала она, — но, Бог мне Свидетель, тебе будет оказана милость! Ступай домой и дожидайся моих распоряжений... Ты не напрасно обратился к моей защите. Сегодня же твоя дочь будет возвращена тебе, а виновных сокрушит мой гнев.
После этого государыня двинулась дальше.
Когда она склонилась перед архиепископом, то владыка, осеняя её крестом, произнёс громким голосом:
— Да благословит Господь Бог дщерь святой Церкви — матерь православной Руси, которая выслушивает просьбы своего народа и оказывает справедливость бедным.
Эти слова высокопреосвященного вызвали новый взрыв энтузиазма среди собравшихся.
Тогда архиепископ направился впереди государыни к алтарю. Её величество, великий князь с супругой и двор заняли свои места, после чего под своды храма понеслось умилительное пение клира.
Иван Иванович Шувалов стоял возле кресла императрицы, опираясь на свой обер-камергерский жезл, точно ему была нужна опора; его бледные губы подёргивались, но во мрачном взоре читалась непреклонная решимость.
Великая княгиня как будто не заметила сцены, разыгравшейся перед входом в собор. С детски смиренным видом, сложив руки, следила она за торжественным богослужением; когда же архиепископ стал громко читать молитву о её здравии и благополучном исполнении её надежд, она набожно подняла взор к церковному куполу. Большинство придворных также скоро забыло краткий инцидент, так как, вопреки строгим предписаниям, всё-таки случалось иногда, что какой-нибудь несчастный бросался в ноги императрице, умоляя о помощи. Только Александр и Пётр Шуваловы, княгиня Гагарина и барон Ревентлов были сильно взволнованы сценой перед церковью, да в глазах графа Алексея Разумовского вспыхнула молнией догадка, когда Евреинов приносил свою жалобу на причинённую ему обиду.
Когда литургия окончилась и государыня, приняв благословение владыки у алтаря, покинула собор, княгиня Гагарина, воспользовавшись моментом, когда придворный штат медленно двигался к выходу, шепнула Ревентлову:
— Отправляйтесь к себе и не уходите оттуда ни под каким видом, чтобы я могла застать вас там каждую минуту. Доверьтесь мне, и вы вскоре убедитесь, что я сумею преодолеть ради вас все трудности.
Несмотря на тревогу, точившую его, не отпуская, Ревентлов сознавал, что не может придумать ничего лучшего, как исполнить требование княгини; по крайней мере, ему не предоставлялось решительно никакого способа направлять события по своей воле; но, как бы ни сложились обстоятельства, они в любом случае должны были привести к освобождению Анны.
— Слишком поздно предпринимать что-нибудь, — сказал граф Пётр Шувалов своему брату Александру, когда они шли по церкви среди теснившихся придворных. — Беда нагрянула. Никто не в силах предотвратить её.
— Напротив, — возразил Александр Иванович, — дело идёт превосходно; я всё подготовил. Этот Евреинов со своей коварной жалобой только содействует моему плану. Ведь ему не известно, где обретается его дочь: немного часов спустя она исчезнет с этим Ревентловом. Это доставит мне случай тем усерднее вести следствие; когда же я через несколько дней найду беглецов, императрица тем более постарается загладить несправедливую обиду, нанесённую её подозрением нашему брату Ивану. Её сегодняшний гнев — грозовая туча, но она пронесётся мимо, после чего солнце её благоволения тем ярче засияет над нами. Но самое главное — никто не должен вмешиваться в мои планы, а болвана Брокдорфа ни в коем случае нельзя допускать в дом на Фонтанной.
— Предоставь мне позаботиться об этом, — сказал Пётр Шувалов. — Да вот он, лёгок на помине!
Злополучный камергер вздрогнул, когда рука графа Петра Ивановича тяжело опустилась ему на плечо, и, растерявшись, поднял взор на фельдцейхмейстера.
— Ступайте немедленно к себе в комнату, барон, — произнёс тот суровым, отрывистым тоном военного приказа, не допускающим никаких объяснений и ни малейшего противоречия, — и не выходите оттуда без моего разрешения.
После этого, не дожидаясь дальнейшего ответа, граф Пётр Иванович прошёл по рядам почтительно расступившихся перед ним придворных, чтобы проследовать за императрицей.
Смертельно бледный и дрожащий, с подгибающимися коленями, боязливо избегая взоров, Брокдорф удалился к себе в комнату, приказал своему лакею доложить великому князю, что он нездоров, и растянулся на кушетке, зарывшись головою в подушки. Несчастный был совсем ошеломлён развитием столь неожиданных и роковых для него событий, которые угрожали гибелью всем его надеждам.
Тем временем Иван Иванович Шувалов возвратился с императрицей во дворец и проводил государыню до её собственных апартаментов. Тут, не говоря ни слова, но также и не обнаруживая гнева, государыня отпустила его.
Вернувшись в свои комнаты, обер-камергер поспешно набросал несколько слов на листке бумаги, запечатал его и потребовал к себе доверенного камердинера.