— Непорочная!.. Невиновная! — с язвительной насмешкой произнесла она. — Вот мы посмотрим, будут ли доказаны её непорочность и невинность на моём уголовном суде и не удастся ли вырвать из её души чёрную тайну её колдовства!
В эту минуту осторожно отворилась дверь. Князь Алексей Тараканов с улыбкой заглянул в комнату, но тотчас с воплем испуга бросился к императрице, робко и растерянно всматриваясь в её искажённое гневом лицо.
— О, Боже, — воскликнул он, — отчего ты, матушка государыня, так рассержена и сурова?.. Мой бедный учитель ещё несчастнее прежнего, а я думал, что вся его печаль миновала! Помоги ему, матушка, помоги ему! Он такой добрый, и я его так люблю!
— Услышьте просьбу ребёнка, ваше величество, — воскликнул Ревентлов, тогда как смущённая Елизавета Петровна смотрела на плачущего мальчика, — чистыми устами детей глаголет Бог. .
Черты государыни смягчились, но глаза всё ещё сверкали гневно, а руки по-прежнему тряслись от волнения.
— Я не стану карать твоего друга, дитя моё, — произнесла она, — но виновные, обманувшие его и других, должны поплатиться за свою дерзость.
— Виновные — да! — воскликнул Ревентлов. — Но на девушке, которую вы хотите предать в руки палача, нет никакой вины; виновен тот, кто похитил её из родительского дома, кто, кичась своей властью, хочет обречь её позору, ввергнуть в отчаяние. Господь Бог даровал императрице власть не для того, чтобы она в несправедливом гневе заодно с виновными поражала и невиновных.
— Он прав, он прав! — подхватил князь Алексей. — Поверь же ему, матушка, посмотри на него: может ли он просить за виновную, может ли он любить дурную?
Елизавета Петровна стала гладить его волосы. Ревентлов с тревогой следил за переменой в чертах её лица.
Императрица наклонилась к юному князю и, поцеловав его в лоб, сказала Ревентлову:
— Вы избрали хорошего ходатая, барон; я готова признать, что о любимой вами девушке Сам Господь свидетельствует невинными устами этого ребёнка, который едва ли сознает, о чём он просит. Я готова поверить, что ваша возлюбленная чиста и невиновна. Успокойтесь, вы получите её из моих рук.
— О, благодарю, тысячу раз благодарю вас, ваше величество! — воскликнул Ревентлов. — Но не вспыхнет ли опять ваш гнев, — нерешительно прибавил он, — и, когда глаза этого ребёнка перестанут смотреть на вас, не позабудете ли вы кротких побуждений, подчинивших себе теперь ваше сердце?
Юный князь Тараканов вскочил на ноги и воскликнул:
— Моя всемилостливая матушка не позабудет данного ею слова! — Мальчик бросился к нише, где висела маленькая икона Богоматери, написанная на слоновой кости и украшенная золотом. Он снял её со стены и, почтительно поднеся императрице, сказал умоляющим тоном: — Поклянись, матушка, над этой святой иконой исполнить просьбу моего друга.
Государыня взглянула на него с умилением и нежностью, а затем произнесла, обращаясь к Ревентлову:
— Клянусь защитить вашу возлюбленную, барон, и соединить её с вами. — Тут Елизавета Петровна наклонилась и коснулась губами иконы в подтверждение своей клятвы, а затем её взоры снова омрачились и она сказала: — Ступайте, барон, и ждите спокойно того, что будет. Я сдержу слово, но тем страшнее поразит мой гнев измену.
— Небо благословит вас, ваше величество, — ответил Ревентлов, с глубоким волнением поднося к губам руку императрицы.
Когда он приблизился к дверям, вошёл граф Алексей Разумовский. Поспешно ответив на его поклон, он почтительно приветствовал государыню, после чего заключил в объятия князя Тараканова.
— Как я счастлив, найдя здесь вас, ваше величество! — сказал он. — Я вижу, что вы, моя всемилостивейшая повелительница, ещё сохранили в сердце тёплое чувство к этим детям, которые, — понизив голос, прибавил граф, — вчера навсегда потеряли своё будущее и превратились в сирот.
— О, да, — с детской радостью подхватил князь Алексей, — моя могущественнейшая матушка добра и любит меня, я знаю это. По моей просьбе она выслушала сейчас моего друга и осчастливила его.
Разумовский заметил мрачность и следы волнения на лице государыни и с испугом и внимательно всмотрелся в неё.
— Ступай, дитя моё, — сказала Елизавета Петровна, целуя мальчика в лоб, — пойди к своей сестре!
Привыкший к беспрекословному повиновению, ребёнок поспешно удалился.
— Что такое случилось? — спросил по его удалении Разумовский. — Что могло так сильно расстроить вас?
— Ты мне друг, Алексей Григорьевич, — вымолвила Елизавета Петровна, — ты верен, как золото, и, пожалуй, всё было бы лучше и сложилось бы счастливее, если бы я думала всегда лишь о твоей верности... Впрочем, всё пока в моих руках... я ещё крепко держу власть... будущее ещё принадлежит мне!.. Есть ли у тебя надёжные люди?
— Мои егеря отважны, ловки и молчаливы, как могила, — ответил граф Разумовский, удивлённый таким вопросом.
— Хорошо, — сказала Елизавета Петровна. — Выбери самых надёжных между ними; они привыкли выслеживать и ловить пугливую дичь, так пускай теперь незаметно и тайком наблюдают за каждым шагом Ивана Шувалова, так, чтобы я каждую минуту была осведомлена о том, куда он ходит, с кем он виделся и разговаривал. Когда же ему понадобится уехать из города, то пусть егеря арестуют его моим именем, пусть свяжут его, если он вздумает сопротивляться, и отвезут в крепость.
— Что же такое случилось? — допытывался бледный и дрожащий от испуга Разумовский.
— Делай, что тебе велят! — ответила государыня. — Ты должен заседать со мною в суде, когда я стану судить и наказывать изменников.
Разумовский молча поклонился. Взгляд и тон императрицы не допускали никаких дальнейших расспросов.