Императрица, до той минуты смотревшая вниз, подняла взор. Из груди её вырвался крик, на секунду поводья выскользнули из рук, и она схватилась за сердце, однако тотчас преодолела свою слабость и произнесла печальным, но спокойным тоном:
«Как больно при мысли, что может быть столько низости даже вблизи нас, среди наших придворных!»
Царь мрачно уставился взором на голову своего коня.
Тем временем приближалась телега, запряжённая тройкой, за нею следовал казачий пикет. На телеге виднелась фигура, закутанная в чёрные шерстяные платки.
«Вот сообщница преступления, — сказал Пётр, указывая на страшный поезд. — Кнут заставил заговорить её совесть, и она опомнится в Сибири, где постепенно дойдёт до раскаяния и исправления».
«Да помилует виновную Господь, — промолвила Екатерина, — и да избавит Он на будущее время вас от преступной крамолы при вашем собственном дворе».
Поезд, состоявший из телеги, окружённой конными казаками, проехал как раз мимо лобного места; царь повернул назад своего коня, и блестящий императорский кортеж поскакал галопом обратно в город.
По прошествии трёх дней меня освободили, и я вернулся в свою казарму. Немного времени спустя скончался царь Пётр. Носились смутные слухи, будто он устранил от престолонаследия свою супругу. Однако же князь Ментиков объявил во всеуслышание, что почивший государь назначил её наследницей русской короны, и все присягнули императрице Екатерине Первой.
Проживи несчастный молодой человек одним годом дольше, пожалуй, рука самодержавной царицы, некогда ласкавшая его кудри в жасминной беседке и принёсшая ему гибель, возвела бы его на самую высоту могущества и почестей.
— Екатерина, — прошептал Потёмкин, проводя рукою по глазам.
— Екатерина и Пётр... — задумчиво произнёс, в свою очередь, Полозков. — Потом у нас опять вступят на престол император Пётр с императрицей Екатериной... Только этот едва ли будет так часто пускать в ход топор палача, как его предок, на которого он вовсе не похож, не то что...
Ветеран запнулся и боязливо обвёл взором комнату.
— Кто? — с любопытством подхватил послушник.
— Я ничего не сказал, — отрывисто возразил старый солдат.
— Нет... нет, — воскликнул Потёмкин, — вы говорите, что я напоминаю вам несчастного Монса, которого любила императрица Екатерина, — прибавил он со странным блеском в глазах.
Полозков утвердительно кивнул.
— А потом вы сказали ещё, — продолжал Потёмкин, — что стены этого дома скрывают в себе ещё одно удивительное сходство. Что это значит?.. Скажите!.. Я хочу знать...
— Эх, трудно мне отказать вам в чём-нибудь... однако то, что вы требуете от меня, может стоить человеку головы.
— Придвиньтесь сюда ближе, — произнёс Потёмкин, дрожа от волнения и подсаживаясь к Полозкову на постель, — говорите мне на ухо, но откройте, что у вас на уме... почему напоминает вам этот дом историю Монса?
— Видите ли, — зашептал старик Полозков, — когда я слышал из окон, как находящийся здесь узник, которого мы раньше не видывали никогда, сердито кричал и грозился, его крик напоминал мне всякий раз голос царя Петра в цветущей жасминной беседке, в саду при Зимнем дворце. И вот теперь, когда заключённого стали выпускать во двор, чтобы он обучался у меня военному строю... ну, и когда я стал встречаться с ним ежедневно... то — прости меня, Господи! — мне впало на ум, что и лоб, и взор, и осанка у него точь-в-точь как у Петра Великого, который должен был походить на него в молодости, как две капли воды.
Потёмкин не ответил ни слова. Он встал и начал большими шагами прохаживаться взад и вперёд по тесной каморке унтер-офицера.
«Проживи Монс подольше, — говорил он про себя, — то рука императрицы возвела бы его на высшую ступень могущества и почестей... Любовь и господство с одной стороны... сверкнувший топор палача с другой... и снова Екатерина и Пётр... а рок отметил меня сходством с тем несчастным молодым человеком, который поплатился головою за свою смелую надежду... Но этот узник с чертами царя Петра!.. Если бы он вышел из своей темницы, то мог отобрать трон, предназначенный для Петра и Екатерины».
Ещё некоторое время прохаживался Потёмкин по каморке, шевеля губами в неслышном разговоре с самим собою; потом он пожелал старому солдату спокойной ночи и проворно пошёл через двор обратно к дому майора Варягина.
Когда вечером отец Филарет и Потёмкин удалились в свои комнаты, расположенные рядом, Потёмкин ещё долго сидел на постели, горя, как в лихорадке, между тем как за разделявшей обоих путников дощатой перегородкой шумно раздавались глубокие вздохи отца Филарета.
«Перед царём Петром дрожал весь мир, — тихо шептал послушник, — а унаследовавший его черты едва может из своей темницы видеть кусочек голубого неба, да и тюрьма не защитит от такого поразительного сходства... Только мёртвые не возвращаются... Монс пал под секирой палача, а я, по странной прихоти судьбы вызвавший это кровавое прошлое в памяти старика Полозкова, я также... моё сердце, моя душа также полны именем, унёсшим его в могилу!.. Екатерина...» — тихо, как вздох, шепнул он, простирая руки.
Его голова упала на подушки, и он забылся в лёгкой дрёме.
Глава сорок первая
Между тем при дворе усиленно готовились к представлению «Хорева». Императрица никогда не присутствовала на репетициях, и тем веселее и непринуждённее чувствовало себя общество, собиравшееся в большом театральном зале и прилегающих к нему покоях. Придворные дамы, которым русские костюмы давали возможность соперничать старинными драгоценностями, пробовали своё искусство над свежими, нетронутыми сердцами юных кадет, командированных для исполнения мужских ролей и под руководством актёра Волкова сумевших внести в игру свой мимический талант, что особенно восхищало женщин большого света. Что касается мужчин, то они увивались около дочерей петербургских горожан, которые, хотя и не имели столько самоцветов и жемчугов, обладали зато особой притягательной силой — юной свежестью и наивностью.
Иван Иванович Шувалов был неутомим в новых театральных придумках. Когда Сумароков, автор пьесы «Хорев», бледный, с горящими глазами и застенчивыми манерами человек, вместе с Волковым напрягали все усилия, чтобы вдохнуть огонь в игру исполнителей даже самых ничтожных ролей, фаворит императрицы был занят тем, как усилить освещение при новой репетиции, чтобы более выгодно выделить роскошь декорации.
Ревентлов выбивался из сил, стараясь заинтересовать великого князя этим представлением; хотя ни русские стихи, ни старые русские нравы нисколько не соответствовали вкусам наследника престола, но развлечение, которое вносили в жизнь репетиции, нравилось барону, и так как ему очень не хотелось, чтобы служба отрывала его от этого приятного занятия, то он и пытался убедить великого князя, что его деятельное участие в сюрпризе, готовившемся императрице, будет крайне приятно её величеству и что милостивое отношение державной тётки может выразиться даже в материальной форме. Этот аргумент всегда оказывал на Петра Фёдоровича решительное влияние, поэтому в конце концов оказалось, что он не пропускал ни одной репетиции, что делала и его супруга. Объяснялось это тем, что драматическое произведение на русском языке возбудило в ней искренний и живой интерес, и здесь, как и вообще при всяком удобном случае, она выказывала особенное, почти благоговейное участие ко всяким обычаям русской земли, ко всем её традициям. Она внимательно следила за репетициями и часто с истинным пониманием дела и тонким вкусом давала советы относительно костюмов или декораций, так что, несмотря на холодные и натянутые отношения между нею и Иваном Ивановичем Шуваловым, общее участие, которое оба они принимали в событии, интересовавшем весь двор, создало между великой княгиней и обер-камергером род дружественной короткости.