— Да, худое было то время! Стояли мы на низинах, далеко-далеко отсюда, у большой реки, что называется Прутом, окружённые топкими болотами, тогда как все выходы были заняты превосходящими силами турок. Съестные припасы истощились у нас вконец. Питались мы хлебом, который пекли из толчёной древесной коры, и мясом дохлых лошадей. Мало того, — содрогаясь, прибавил солдат, — находились и такие между нами, которые не погнушались бы человеческими трупами, если бы наши священники не преграждали пути к ним с крестом в руке и не отгоняли таких безумцев силою.
— Я знаю, — перебил Потёмкин, — опасность грозила страшная... войско было заперто... всякое спасение казалось невозможным...
— Да, — подтвердил Полозков, — мы отчаялись в какой бы то ни было возможности ускользнуть живыми и, скрежеща от бешенства зубами, готовились умереть самой жалкой смертью, какая только может постичь человека, — погибнуть с голода перед лицом глумившегося над нами неприятеля. Нам уже представлялось, что мы забыты Богом.
— Ну, а император? — спросил послушник. — Что делал он?
— Он голодал вместе с нами, — ответил старик, — и его глаза сверкали так мрачно, как молния в душную летнюю ночь, когда ему случалось проходить по лагерю, но голова не опускалась на грудь. Никогда не забуду, как посмотрел он однажды на солдата, который громко роптал, когда государь проходил мимо. Он вытащил из кармана кусок сухаря, подал его недовольному и сказал своим громким, далеко слышным голосом: «Ты голоден? На вот, возьми мою порцию; я обойдусь. Но так как ты ел царский хлеб, то должен выступить в рядах первых и беда тебе, если ты струсишь и попятишься назад». При следующем прорыве этот солдат шёл впереди всех... И он совершил чудеса храбрости — к сожалению, напрасно, потому что узкие проходы были слишком тесны и слишком сдавлены топкими болотами, так что мы не могли открыть себе выход. Однако император всё же произвёл этого солдата в капитаны, и его сын служит теперь в Измайловском полку.
— Тем не менее вы были спасены? — спросил Потёмкин.
— Да, — ответил ветеран, — Господь не забыл нас. Мы спаслись, но, конечно, не с помощью нашего оружия, — оно было бесполезно ввиду превосходства турецких сил, заградивших перед нами все выходы. Бог вооружил хитростью и мудростью возлюбленную великого императора, с которою он никогда не расставался. Она находилась при нём и в лагере. Государь осыпал её дорогими подарками, и её волосы, шея, руки и платье, унизанные драгоценными камнями, сверкали словно звёздное небо зимней ночью, когда красавица шла с императором по лагерю или скакала мимо нас на коне. Она сняла с себя все эти украшения и отослала их с верным слугой визирю турецкого султана, командовавшему войском. Ослеплённый блеском подарка, тот заключил мир с нашим императором, хотя мог бы уничтожить его со всей армией, из которой не спасся бы ни единый человек. Я видел потом эту женщину, — продолжал старый солдат, — когда турецкие посланники уехали, чтобы велеть открыть нам выход. Наш полк выстроился вокруг императорского шатра. Красивая, стояла она возле государя в белом платье, её глаза сияли, как вешнее солнце, а в волосах у неё была ветка зелени вместо великолепных камней, украшавших их прежде. Император же обнял её рукою за плечи, и я отлично слышал, как он сказал Остерману, стоявшему рядом: «Никогда не забуду я того, что сделала она здесь для меня и для государства, а взамен драгоценных камней, которыми она пожертвовала, я хочу возложить на её голову высочайшее украшение на земле». И он сдержал слово, потому что ещё в том же году возвысил её до звания своей супруги. Потом она была коронована в Москве, и простая ветка зелени, украшавшая её волосы в лагере на берегах Прута, превратилась в лучезарный императорский венец.
— То была Екатерина Первая, — сказал Потёмкин, — и гордые князья и вельможи государства преклонились перед нею.
— Да, да, — подтвердил Полозков, — она была мудрой государыней и, разумеется, заслуживала, чтобы царь Пётр посадил её рядом с собою на трон... Хотя, с другой стороны, — прибавил старый вояка, понизив голос и покачивая головой, — женщины — народ бедовый: где они, там уж непременно замешается чёрт, и ни одной из них нельзя довериться.
— Что вы хотите сказать этим? — полюбопытствовал Потёмкин. — Если ваши слова относятся к императрице Екатерине, то, должен сознаться, я слышал, что ходила шёпотом молва о какой-то истории с нею.
— Мало ли о чём толкуют шёпотом! — презрительно пожимая плечами, промолвил старик. — Не следовало бы делать этого, потому что дорога в Сибирь дальняя и возврата оттуда не бывает!.. Ну, а вы что знаете? — полюбопытствовал он, бросив на своего собеседника торопливый взгляд из-под нависших бровей. — Что вам известно?.. Ровно ничего! А вот я так знаю, и я... пожалуй, — единственный, оставшийся в живых с той поры... Но мои уста молчат о том, чему я был свидетелем, и, клянусь Богом и его святыми, было бы лучше, если бы я не видел этого! — содрогаясь прибавил старый служака.
Потёмкин придвинулся ближе к нему и, схватив его загрубевшую руку, заговорил дрожа от волнения:
— Прошу вас, расскажите мне, что вы знаете! Ведь я ваш друг, и мне предстоит сделаться священнослужителем, который обязан хранить вверенные ему тайны.
Полозков долго смотрел на юношу испытующе, после чего, качая головой, сказал:
— Нет, нет, это не для вас... вы ещё молоды и мягки душой... Дайте унести мне происшедшее с собой в могилу: она самое надёжное место для хранения тайн.
— Для священнослужителя нет возраста, — возразил Потёмкин, — и я желал бы закалить своё сердце, чтобы оно не содрогалось ни перед чем... Говорите... не смущайтесь!.. Человеку становится легче, когда он откроет тайну, которая лежит гнетом у него на душе.
— Да, да, ваша правда, — вздыхая, промолвил старый солдат, — такие вещи тяжко гнетут душу. Никогда ещё ни единое слово о том не сходило с моего языка, и если бы я знал, что вы сумеете молчать...
— Да разразит меня гром небесный, — воскликнул послушник, — если хотя одно слово сорвётся когда-нибудь с намёком на то, что вы доверили мне!
Рассказчик сидел несколько секунд, прислонившись спиной к стене, с закрытыми глазами, и казался погруженным в свои воспоминания. Потом он налил до половины оловянную кружку водкой, опорожнил её молодецким глотком и заговорил:
— В то время я был ещё довольно молодым солдатом, Преображенского полка и частенько стаивал в карауле в Зимнем дворце в Петербурге. У дверей императорских комнат также стояли часовые, как и у входов в сад, где летом цвели роскошные цветы на зелёных лужайках, казавшихся мягче бархата. Император Пётр Алексеевич редко заглядывал в этот сад; ему было много дела на воле: в гавани у судов, на корабельных верфях, на учебном плацу, где маршировали солдаты. Но государыню видали мы часто, когда нам доводилось стоять тут на часах. Она постарела против того, как была в лагере на Пруте; её фигура утратила прежнюю стройность, но красота у неё ещё сохранилась, её глаза сияли дивным блеском и продолжали околдовывать императора, так что он никогда не мог ей противиться и был не в силах отказать ни в какой просьбе. Мы нередко видели, как прохаживалась она взад и вперёд между цветочными клумбами в саду, по дорожкам, усыпанным жёлтым песком. Её сопровождали красивые, нарядные дамы и роскошно одетые господа; порою тут же были и князь Меншиков, в доме которого некогда была Екатерина и который теперь шёл с нею рядом, почтительно согнувшись, и мрачный Ягужинский, не любимый никем и часто навлекавший недоверие и пылкий гнев императора на невиновных. Но всех этих важных царедворцев превосходил красотою и блеском молодой камергер, иностранец, приезжий из Голландии, как говорили, брат одной из статс-дам, Балк, уже давно состоявшей на службе при императрице. Она называла его Монсом, как я слыхал иногда. Он был красив, молод; его глаза смотрели так гордо и вместе с тем кротко, что я не мог налюбоваться им, когда он, весело улыбаясь, проходил мимо меня в свите государыни. Да, — продолжал Полозков, устремив пристальный взор на молодого послушника, — в самом деле, у него было некоторое сходство с вами. У вас такие же задумчивые глаза, но вместе с тем блестят так ярко... такой же белый лоб и тонкие губы... Когда я смотрю на вас, у меня ещё живее встаёт воспоминание о Монсе... пожалуй, потому-то я и почувствовал расположение к вам < первого взгляда.
При словах старого солдата лицо Потёмкина покрылось густым румянцем. Он в смущении потупился и сказал:
— Как могло случиться это? Откуда взялось у меня такое сходство с совершенно посторонним человеком?
— Иногда встречается странная игра природы, — пояснил Полозков. — Да вот и этот дом скрывает в своих стенах ещё одно удивительное сходство.
— Сходство, какое?
— Слушайте, однако, дальше, — продолжал старик, между тем как взволнованный Потёмкин с напряжённым любопытством наклонился к нему ближе. — Я хорошо заметил, что государыня часто разговаривала и шутила с Монсом. Она указывала ему, например, на цветок, Монс услужливо спешил сорвать его для неё, и государыня тотчас же прикалывала его к груди. Почувствовав усталость, она опиралась иногда на руку Монса, причём её взор останавливался на нём, казалось, с особенным благоволением. И когда он замечал это, то краснел и потуплял голову или принимался оживлённо разговаривать с другими дамами. Часовой, стоящий неподвижно с заряженным ружьём, имеет случай многое подметить и успевает на досуге продумать кое-что. Так и мне, когда я смотрел на молодого Монса в свите императрицы, часто приходил на ум нарядный, резвый мотылёк, который описывает всё более и более тесные круги около горящей свечи, пока не вспыхнут наконец его воздушные крылышки и он не упадёт бездыханным в огонь. Возвратившись назад к себе в казарму или находясь на учебном плацу, я часто мысленно видел перед собою красавца Монса, и мне почему-то всякий раз невольно становилось грустно при воспоминании о его таких живых глазах, с их дивным блеском и кроткой задумчивостью.
— И вот однажды, — продолжал Полозков, причём черты его загрубевшего от непогоды и старости лица приняли торжественное выражение, — я стоял снова на часах у входа в императорский сад. Была весенняя пора; цвёл жасмин, розы распускали свои бутоны, и вся природа красовалась так роскошно, точно небесный рай опустился на землю. Императрица вышла из дворца, но на этот раз её не сопровождала, против обыкновения, многочисленная свита. Только госпожа Балк, её приближённая, находилась при ней. Император был в отъезде. Я отдал честь; государыня приветливо кивнула мне головой, как поступала всегда с часовыми, но её взоры показались мне грустными и растерянными; она прошла со своей статс-дамой по средней аллее сада и повернула в кустарник, окаймлявший эту аллею с обеих сторон.
Я спокойно прохаживался взад и вперёд на своём посту, находившемся у входа в тёмную крытую аллею, которая вела сбоку от главной аллеи вглубь сада. Вдруг позади меня послышались шаги; я вообразил, что идёт кто-нибудь из придворных кавалеров, как вдруг почувствовал тяжёлую руку на своём плече и, проворно обернувшись, увидал перед собою императора. Его багровое лицо налилось кровью, глаза сверкали, а волосы свешивались на лоб, что служило у государя признаком сильнейшего гнева. Ягужинский с мрачными взорами и змеившейся улыбкой на тонких губах стоял позади него. При императоре не было шпаги; он держал в руке свою толстую дубинку с круглым золотым набалдашником. Я хотел отдать честь, но государь сказал повелительно: «Оставь, не надо! Ступай за мною, да потихоньку, чтобы не было слышно твоих шагов. Если я окликну кого-нибудь, а он не вскочит тотчас на ноги, то ты застрелишь его!»
Государь говорил тихо, но его голос звучал, как отдалённый раскат грома при надвигающейся грозе; потом, круто повернувшись, он пошёл вперёд по крытой аллее; я следовал за ним по пятам, крепко держа в руках ружьё со взведённым курком. Ягужинский медленно подвигался за нами. Мы пересекли в глубине сада главную аллею и вступили в заросль кустарника, где пролегали узкие, извилистые дорожки. На повороте одной из них сидела на дерновой скамье госпожа Балк. Подняв голову при шорохе наших осторожных шагов, она увидала государя почти прямо перед собой... Испуганная женщина вскочила, бледная как смерть, хотела вскрикнуть, бежать, но ужас сковал её члены... ни единый звук не вырвался из её уст, а ноги у неё словно вросли в землю.
Император только протянул руку в её сторону с убийственным взглядом... госпожа Балк упала на колени и закрыла руками лицо. Пётр быстро прошёл мимо, окончательно свалив её наземь ударом кулака по голове. Я следовал за ним, согласно полученному приказу. Страшная тревога теснила мне сердце. Неслышно ступая по песку, несмотря на своё яростное волнение, государь дошёл до беседки из цветущего жасмина, сладким ароматом которого был напоен воздух; над узким входом в эту беседку свешивались цветущие ветки; царь отстранил их рукой, и я, стоя позади него, увидал императрицу, сидевшую в этом укромном местечке. Откинувшись на спинку скамьи, окружённая цветами, которые свешивались до самой её головы, Екатерина слушала речи склонившегося перед нею на коленях Монса. Его глаза сияли ярче обыкновенного, он держал руку императрицы, которая гладила другой рукой его курчавые волосы.
Государыня первая увидала нас. Громко вскрикнув, она оттолкнула от себя молодого человека, и тот, обернувшись назад, уставился взором на царя, словно окаменевший... Одним прыжком Пётр очутился возле императрицы. Он схватил её за руку и, не говоря ни слова, только дыша так громко, точно шумела буря, стал бить её своей палкой по плечам с такой ужасающей силой, что, казалось, вот-вот переломит ей кости. Екатерина нагнулась и, не издав ни единого крика боли, устремила на него пристальный взор своих больших глаз. Император как будто и тут не мог противиться их обаянию, потому что опустил руку, занесённую для нового удара, и отступил на шаг, тогда как онемевший от ужаса Монс по-прежнему стоял на коленях.