Ревентлов не мог видеть все эти события, потому что как раз пред началом репетиции неожиданное обстоятельство, наполнившее его душу ужасом и смятением, заставило его покинуть зал и не дало ему возможности предупредить или известить словом или каким-нибудь знаком Анну.
Незадолго до начала репетиции Чоглокова, собиравшаяся уже отправиться в приёмный зал великой княгини, где были в сборе все другие придворные дамы, была остановлена своею преданной камеристкой, подавшей ей письмо от Репнина. Чоглокова вскрыла его с сильно бьющимся сердцем, а затем, как только камеристка вышла за дверь, в страстном порыве прижала к губам. По-видимому, в этом письме находились не одни слова любви, так как после его прочтения женщина несколько раз с озабоченным видом прошлась по комнате.
«Николай Васильевич требует, — говорила она про себя, расхаживая по комнате и вертя письмо между нервными пальцами, — чтобы я немедленно под каким-нибудь предлогом представила императрице молодого Ревентлова, о котором мне уже приходилось слышать. Помню я также и тот взгляд, которым смерила императрица молодого человека». Конечно, отнюдь не трудно найти какой-либо предлог для представления, но он может произвести целый переворот при дворе! Если те огоньки, которые я видела в глазах императрицы, превратятся в пламя, то гибель Шувалова неминуема, так как этот молодой голштинец, как мне кажется, может возбудить к себе не только мимолётный каприз, но даже глубокую страсть. Однако, если это не удастся, если Шувалов, несмотря ни на что, останется в фаворе, то можно ожидать, что он при первом же случае не замедлит жестоко отомстить тому, кто выпустил против него эту ядовитую стрелу. Но, — продолжала она после некоторого раздумья, — даже если бы так и вышло, то всё-таки вряд ли Шувалов узнает что-либо, так как ведь нельзя же в самом деле предположить тут преднамеренность. А в то же время мне невозможно оставить невыполненным желание Репнина; он и так при нашем последнем свидании был холоднее обыкновенного, и отказ с моей стороны может явиться причиной того, что он вообще отвернётся от меня... Нет, нет! Всё должно быть исполнено согласно его желанию, и мне только нужно постараться придать всему самый естественный вид».
«Труднее будет исполнить второе желание его, — продолжала она беседовать сама с собой, — а именно секретно провести к великой княгине нового английского посла, сэра Чарлза Генбэри Уильямса, которого он пришлёт ко мне завтра до придворного бала. Конечно, вследствие того, что императрица сама желает отделения Голштинии, и Англия тоже здесь заинтересована, будет благоразумно представить ей всё дело так, как будто всё было сделано только в её собственных интересах, как это, может быть, есть и на самом деле. Сэр Уильямс отлично рисует, как пишет мне Репнин, и особенно ловко набрасывает портреты, и это может послужить поводом для его знакомства с великой княгиней. О, — вздохнула она, сжигая на свечке письмо, — к чему вмешиваться во все дела политики с её хитросплетёнными интригами!.. Я начинаю даже думать, что только политика удерживает Репнина возле меня! Но если даже и так, — проговорила она, прижимая руку к бурно вздымавшейся груди, — я всё равно не могу отпустить его от себя. Не хочу! Как узнала, что мой отвратительный муж не стоит всех тех слёз, которые я пролила из-за него... И если я даже — только слепое орудие в его руках, я всё равно добьюсь того, что он будет любить это орудие, которое так охотно и так разумно служит его целям».
Вошедший лакей доложил Чоглоковой, что высочайшие особы уже собираются идти в театральный зал. Она поспешила в комнаты великой княгини, куда вошли также и остальные придворные дамы и куда вслед за ними вошёл великий князь в сопровождении Чоглокова, Нарышкина, Салтыкова и Брокдорфа, чтобы сопутствовать своей супруге. Ревентлов раз навсегда получил от своего повелителя разрешение провожать дочь Евреинова. Никто в этом не находил ничего особенного, и если иногда и заходил в обществе разговор об этой молодой парочке, то, во всяком случае, никому в голову не приходило язвить об отношениях молодого камергера к простой горожанке, так как это не имело никакой связи с политикой и придворными интригами.
В тот момент, когда великий князь подошёл к супруге, чтобы предложить ей руку, с другой стороны к великой княгине приблизилась Чоглокова.
— Ваше императорское высочество, — сказала она, — у нас ещё находится мантилья, которую вчера на балу приказала принести для вас императрица из своего гардероба; может быть, будет нелишне отослать её теперь обратно?
— Ах, я совсем забыла про это, — произнесла Екатерина Алексеевна, беря под руку великого князя, — да, да, мантилью непременно нужно отослать обратно! Не будете ли вы так добры позаботиться об этом?
И она вышла, опираясь на руку великого князя.
Чоглокова отправилась на минуту в спальню великой княгини и, возвратившись оттуда с пурпурной мантильей, подбитой горностаем, пошла вслед за высочайшими особами. В дверях театрального зала стоял Ревентлов, который немедленно примкнул к свите великого князя. Чоглокова кивнула ему головою и, отведя в сторону, сказала:
— Не будете ли вы так любезны, дорогой барон, отнести эту мантилью к императрице? Доложите о себе от имени великой княгини, которая получила эту мантилью от своей тётки, и выразите её величеству от имени великой княгини почтительнейшую признательность. Извините, что я обращаюсь к вам с подобной просьбой, но я делаю это по поручению её императорского высочества, которая считает неудобным посылать вещь из гардероба императрицы с лакеем или простой камеристкой.
Для Ревентлова не было никакой возможности отклонить от себя это поручение, которое входило в его непосредственные обязанности, как камергера. Однако ему было неприятно покидать зал, где находилась та, которой принадлежали все его взгляды и все думы, и он даже не мог известить её о своём уходе, так как в эту минуту она была окружена своими подругами, а путь к сцене был загорожен великокняжеской четой и придворными.
Ревентлов вышел из зала и поспешно отправился по освещённым коридорам к покоям императрицы, чтобы как можно скорее возвратиться назад.
Стоявший повсюду караул пропускал его, пажи, находившиеся в комнате, непосредственно примыкавшей к комнатам государыни, позвали старшую камер-фрау Анну Семёновну, и эта уже ввела молодого человека после предварительного доклада в туалетную комнату императрицы, где государыня одевалась для предстоящего вечера.
Елизавета Петровна сидела в той самой продолговатой комнате, где она принимала архиепископа Феофана. Два больших туалетных стола и зеркало были залиты светом бесчисленных свечей, и так как в это время придворный цирюльник убирал ей голову, то на императрице была накинута богатая кружевная мантилья, из-под которой виднелись только её прекрасные, полные руки, украшенные драгоценными браслетами. Трепещущий свет свечей придавал лицу государыни, покрытому румянами и белилами, почти юношескую прелесть и заставлял вспоминать о той дивной красавице, которая одним своим очарованием заставила подняться за неё гвардейские полки и свергнуть владычество правительницы Анны Леопольдовны. У её ног сидела одетая во всё белое девочка приблизительно лет восьми, нежное личико которой напоминало хорошенькие головки херувимов. Её большие, выразительные глаза с детски невинным и в то же время задумчивым выражением смотрели вверх. В глубине комнаты играл мальчик; он был несколько старше по виду, чем девочка, но тем не менее был поразительно похож на девочку, с тою только разницей, что в его глазах было больше огня и проглядывала какая-то необузданность.
— Надеюсь, что моя мантилья оказала хорошую услугу моей племяннице, — сказала не оборачиваясь Елизавета Петровна. — Великая княгиня не бережёт своего здоровья, и потому о нём приходится заботиться мне.
Она кивнула Анне Семёновне, приказывая ей принять мантилью, и считала аудиенцию на этом оконченной.
— Её императорское высочество, — сказал Ревентлов, — позволяет себе выразить вашему императорскому величеству почтительнейшую благодарность за оказанную ей милость.
При звуке голоса молодого человека императрица быстро оглянулась и её лицо озарилось благосклонной улыбкой.
— А, это вы? Я благодарна моей племяннице, что она именно вас избрала своим послом ко мне; я помню вас и помню также, как вы смело указали надлежащее место тому надменному англичанину.
Ревентлов молча склонился перед императрицей.
В это время мальчик, который, держа в руках детскую шпагу, наносил невидимому врагу страшные удары, встал и, подойдя к креслу государыни и смотря на Ревентлова, произнёс:
— Мне нравится, матушка, этот молодой человек больше, чем мой учитель фехтования, и я с большим удовольствием учился бы у него фехтованию.
— Видите, сударь, — сказала Елизавета Петровна, — князь Алексей Тараканов, который воспитывается под моим личным наблюдением, умеет отличить настоящего дворянина, а ведь пословица утверждает, — прибавила она с улыбкой, — будто дети говорят правду.
Ревентлов с любопытством взглянул на мальчика, который стоял рядом со своей сестрой, облокотившись на ручку кресла императрицы.
Ни для кого при дворе не было секретом, что князь Алексей Тараканов и княжна Тараканова, которые жили вблизи Зимнего дворца под наблюдением бесчисленного количества учителей и воспитателей, были детьми Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского, который в течение долгого времени был фаворитом императрицы и до сих пор пользовался её непоколебимым доверием. Доступ во дворец, где жили дети, имели только некоторые приближённые государыни, но сама она каждый день брала их к себе и не старалась скрывать свою любовь к ним. Черты обоих детей довольно определённо напоминали черты лица Елизаветы Петровны.
— Ваше величество, вы очень милостивы ко мне, — ответил несколько смущённый Ревентлов, — и так как первая обязанность дворянина — служить своему повелителю, то вы, ваше величество, при каждом случае можете быть убеждены, что я ни на минуту не задумаюсь пожертвовать своею жизнью по первому мановению вашей руки.
Елизавета Петровна посмотрела на него долгим взглядом, а затем промолвила:
— Хорошо, сударь! Может быть, я и вздумаю испытать когда-нибудь вашу преданность, хотя моё испытание не будет слишком тяжело; ведь можно служить своей государыне и в то же время любить её, — прибавила она с улыбкой, — не проливая при этом своей крови, тем более что я не люблю проливать кровь, по крайней мере такую молодую и такую пылкую, как ваша.
Она помолчала минуту и смерила молодого человека таким испытующим странным взглядом, что Ревентлов смутился и, покраснев, потупил взор. Сердце сжалось у него, и ему вспомнился тот разговор, который он однажды случайно подслушал в одной из боковых зал Зимнего дворца и который вели между собою граф Бестужев и Репнин.