Сторожевой офицер отдал распоряжение своему ординарцу, и через несколько минут к возку подскакал донской казак верхом на маленькой лошади. На нём были тёмно-синий кафтан и высокая барашковая папаха. Казак должен был проводить приехавших офицеров к фельдмаршалу. Медленно двигались оба гвардейца вдоль ряда вытянувшихся перед ними солдат. Казак время от времени отгонял пикой приближавшихся слишком близко к возку любопытных и прочищал таким образом путь к городу.
— Давно вы уже здесь? — спросил Пассек, любуясь молодцеватым казаком, который с такой ловкостью сидел на своём коне, что ему мог бы позавидовать любой кавалерист.
— Да уже месяц, — ответил казак. — Давненько! — недовольным тоном прибавил он. — Люди и лошади устали ждать, а наши сабли совсем заржавели. Много придётся пролить на них неприятельской крови, чтобы очистить от ржавчины.
— Отчего же вы не двигаетесь вперёд? — холодно спросил Пассек.
— Не могу знать, — ответил казак, испытующе глядя на офицера голубыми блестящими глазами. — По той стороне дорога совсем свободна; да если бы там стояла тысячная и многотысячная неприятельская армия, мы могли бы расчистить себе проход, а здесь мы только проедаемся напрасно, и люди, и лошади теряют силу и храбрость для борьбы с врагом.
Пассек внимательно смотрел на казака, как бы припоминая что-то. Лицо провожатого казалось ему знакомым.
— Послушайте, Сибильский! — вдруг обратился он к своему спутнику. — Посмотрите, пожалуйста, хорошенько на казака, гарцующего рядом с нашим экипажем. Не правда ли, он поразительно похож на великого князя?
Сибильский приподнялся на локте и выглянул из окна.
— Да, вы правы, — проговорил он своим равнодушным, усталым голосом, — в чертах казака есть что-то общее с великим князем, хотя его высочество и мог бы позавидовать его загорелой, сильной, мужественной физиономии. Если бы он во всем походил на него, — смеясь, прибавил поручик, — вероятно, потомство Романовых не ограничилось бы маленьким, тщедушным Павлом Петровичем.
Наконец гвардейцы подъехали к городским воротам. Казак поговорил с часовым, и приезжих пропустили в ворота без дальнейших расспросов.
Город представлял собой ещё более пёструю картину, чем вид лагеря, расположенного под Мемелем. Русские солдаты вынесли на улицы скамьи и стулья и пировали вдоль длинных столов, уставленных закусками и питьём. Казак с большим трудом расчищал путь для возка.
Базарная площадь, на которой помещалась городская дума, охранялась сильным пикетом и поэтому была совершенно пуста. Два кирасира, верхом на лошадях, стояли у входа городской думы; в ней была устроена главная квартира фельдмаршала. Вокруг царила полнейшая тишина; казалось, что фельдмаршал избегает какого-либо шума, способного помешать его серьёзным размышлениям.
У входа в думу возок остановился.
Завидев офицерские мундиры, кирасиры отдали честь. Сибильский, зевая, ответил на поклон и приказал показавшемуся на крыльце ординарцу провести их к фельдмаршалу.
Пассек подозвал к себе сопровождавшего их казака.
— Как тебя зовут? — спросил он, внимательно разглядывая казака.
— Емельян Иванов Пугачёв, — ответил тот.
— Откуда ты? — продолжал расспрашивать поручик, всё более удивляясь сходству казака с великим князем.
— Из станицы Зимовейской на Дону.
— Вот возьми себе это за труды! — проговорил Пассек, подавая Пугачёву несколько золотых монет. — Надеюсь, что в такой же мере буду доволен тобой, когда нам придётся встретиться на поле брани.
— Я хотел бы, чтобы это произошло скорее, — воскликнул казак, принимая деньги и целуя полу мундира офицера. — Емельян Пугачёв не последний выпустит своей пикой кишки неприятелю в честь нашей великой государыни.
Пассек быстро нагнал своих спутников. Он шёл впереди с Сибильским, а за ними почтительно следовал чёрный человек, спустившийся с козел. Выбежавшие слуги фельдмаршала бросились снимать тяжёлые сундуки и распаковывать вещи.
В верхнем этаже замечалось полное оживление, составлявшее резкий контраст с тишиной, царствовавшей внизу. Лакеи суетливо проносили серебряные блюда, откупоривали бутылки. Из большого зала, куда вошёл ординарец для доклада о приезжих, слышались звон стаканов, весёлый смех и громкий разговор.
Офицерам недолго пришлось ждать; ординарец скоро вернулся и повёл их к фельдмаршалу. Старинный зал, собиравший в своих стенах отцов города Мемеля, заботившихся о благе своих сограждан, теперь представлял необычайный вид. Длинный стол, стоявший посредине зала, был украшен серебряной посудой и большими корзинами со свежими цветами. В самом центре сидел фельдмаршал в блестящем мундире; вокруг него помещались офицеры его штаба со знакомыми дамами полусвета. Здесь были и Нинет, и Бланш, и Доралин, и Эме. Все они шуршали шёлком своих туалетов, непринуждённо болтали и кокетливо улыбались, точно находились где-нибудь в столице в самое мирное время.
Рядом с фельдмаршалом заняли места генерал Сибильский и граф Румянцев. Генералу Сибильскому было не более пятидесяти лет; вся его осанка и манера себя держать изобличали в нём человека, привыкшего к гостиным и совершенно не подходящего к лагерной обстановке. Лицом он очень походил на сына, но оно было ещё более равнодушным, более апатичным. На губах застыла любезная стереотипная улыбка, обычная у людей, проводящих жизнь при дворе, живущих там изо дня в день.
Полную противоположность Сибильскому представлял граф Румянцев. Это был ещё молодой, тридцатидвухлетний человек, с тонкими чертами лица, выражавшими гордость и силу. Блестящие глаза смотрели строго и властно и особенно ярко выделялись на загорелом от солнца и ветра лице. Его стройная, нервная фигура была стянута простым форменным мундиром. Казалось, что он каждую минуту готов вскочить из-за стола, сесть на свою лошадь и пуститься в битву с неприятелем.
Фельдмаршал Апраксин, весь сияя весельем, подозвал к себе приезжих офицеров. Присутствующие дамы громко выражали своё удовольствие по поводу того, что их общество увеличилось двумя интересными кавалерами, которые были в состоянии сообщить им столичные новости.
Поручик Сибильский передал фельдмаршалу привезённые от канцлера депеши и доложил, что по желанию графа Бестужева он захватил с собой лакея фельдмаршала, которому поручено было доставить своему барину туалетные принадлежности и кое-что из белья и платья.
Апраксин бросил быстрый взгляд на человека в чёрном, стоявшего несколько позади; на одно мгновение его лицо приняло удивлённое выражение, но он быстро оправился, улыбаясь, наклонил голову и равнодушно заметил:
— Канцлер необыкновенно любезен, я очень благодарен ему за то, что он вспомнил о моих маленьких привычках. А вы зачем пожаловали, поручик? — обратился он к Пассеку, от внимания которого не ускользнул удивлённый взгляд фельдмаршала.