— Это невозможно, невозможно! — с испугом воскликнул голштинец. — Ведь если это откроется, то я погибну.
— Ну, знаешь, ты всё равно погибнешь, если только попытаешься задержать меня! — крикнул Пассек. — Ты ведь слышал мою клятву, что я перешагну через твой труп. Но если ты исполнишь моё предложение, то наградой тебе будет вот это! — и с этими словами Пассек вынул кошелёк, полный золота. — Тут гораздо больше, чем ты в состоянии заработать, всю жизнь служа своему герцогу. Так выбирай же: или ты спрячешь в свой карман всё это золото, или же почувствуешь в своём теле остриё моей шпаги... Но шевелись! Я не могу терять время!..
Он протянул солдату левую руку с кошельком и в то же время вынул правой из ножен шпагу.
Солдат, дрожа в нерешительности, стоял пред ним; он смотрел на поблескивавшее сквозь петли кошелька золото и в то же время обдумывал ту опасность, которая грозила ему от столкновения с офицером русской гвардии.
— А вы защитите меня, если меня предадут военному суду? — медленно спросил он.
— Я обещаю тебе защиту императрицы! — воскликнул Пассек. — Что может сделать тебе военный суд твоего герцога? Ну, живо, живо!
Он протянул голштинцу кошелёк и быстро расстегнул его мундир. Солдат взвесил на руке золото и без сопротивления позволил снять с себя форму.
Пассек быстро сменил платье, надел на голову гренадёрку солдата и вручил ему свою форму. Затем, застёгивая на себе голштинский мундир, он сказал солдату:
— Подожди меня вот в тех кустах!
Солдат скрылся за ветвями, и оттуда донёсся его голос:
— Но ведь вы не забудете меня? Вы дали мне слово!..
Пассек только поспешно кивнул головой и бросился затем по дороге к крепости.
Мария и Бернгард в это время были почти у ворот крепости, и Пассек энергично поспешил за ними. На пути ему пришлось пройти мимо двух часовых; они испытующе оглядели его, так как его лицо было для них совершенно незнакомо, но ввиду того, что в полк герцога постоянно вступали всё новые рекруты, то появление нового лица не возбудило в часовых особенного подозрения. К тому же у них был приказ не задерживать никого в голштинской форме, и потому часовые свободно пропустили Пассека. Часовой, стоявший у ворот крепости, тоже не задержал его.
Вскоре молодой офицер вступил на круглую вымощенную площадь внутри крепости. Посредине её находилось здание, двери которого были широко раскрыты и в котором собралось большое количество солдат. Пассек, входя в крепостной двор, заметил, как в этом здании скрылось яркое платье Марии, и потому с бьющимся сердцем вошёл в него и в полном изумлении остановился на его пороге.
Переднее помещение здания было выбелено, и в нём стояло несколько скамеек, на которых сидели друг возле друга голштинцы. Возле стены, противоположной входу, был виден алтарь, украшенный чёрным бархатным покровом с вышивкой серебром; на нём находились распятие и два серебряных подсвечника с зажжёнными свечами. Мария села на скамейке прямо пред алтарём; с другой стороны, в простом деревянном кресле, сидел великий князь Пётр Фёдорович, имевший на себе парадную голштинскую форму. Бернгард Вюрц скрылся в маленькой двери, находившейся позади алтаря.
— Что это значит? — прошептал Пассек, ища опоры и прислоняясь к дверной притолоке. — Неужели великий князь хочет принудить Марию отдать свою руку двоюродному брату, а она не решается оказать сопротивление этому? Не в этом ли заключается та тайна, которую Мария так боязливо скрывает от меня? Нет, это не должно свершиться!.. Я пойду в бой со всем миром, чтобы защитить свою Марию от насилия...
Он положил руку на шпагу и уже намеревался броситься вперёд, как вдруг дверь позади алтаря вновь открылась и, к величайшему изумлению Пассека, из неё вышел старик Викман в сопровождении Бернгарда Вюрца. На них уже не было формы великокняжеских лесничих; на обоих были надеты чёрные пасторские облачения с белыми круглыми плоёными воротниками. Оба они с торжественным выражением в лице и движениях приблизились к алтарю. Старый Викман поднялся по его ступеням, а Вюрц остался стоять в стороне. Викман, преклонив на несколько минут колени пред распятием и тихо прошептав несколько молитв, поднялся и обернулся лицом к собравшимся; все они поднялись со своих мест, и тотчас же началась литургия по лютеранскому обряду.
Лицо Пассека становилось всё спокойнее и веселее.
— Так вот в чём заключается тайна! — тихо произнёс он. — Так вот почему этот славный Викман так боязливо избегал всякого разговора о лесном хозяйстве и охоте! Правда, неладно поступает великий князь, будущий покровитель Православной Церкви своей страны, позволяя здесь тайно в своём присутствии совершать лютеранское богослужение и скрывая духовных лиц чуждой России религии в одежде своих лесничих; но, впрочем, это — его личное дело; вряд ли от этого имеют много пользы его лесное хозяйство и охотничьи забавы. Во всяком случае у меня нет оснований для беспокойства, и я со стыдом должен вымолить у Марии прощение за свои ревнивые подозрения. Господи, с какой верой и благочестием взирает она на лик Христа! — продолжал он, блестящим взором глядя на молодую девушку. — Вспоминает ли она меня в своей молитве? Она не творит ничего неправого, так же, как и все собравшиеся тут, — произнёс он, причём его счастливое лицо на мгновение омрачилось. — Моей обязанностью было бы сообщить государыне императрице о том, что тут делает великий князь; ведь он совершает тяжкий проступок по отношению к стране и народу, править которым выпадет в будущем на его долю... Но нет! Пожалуй, и это — такая же забава, как и всё, что он делает, и на самой императрице будет лежать за всё ответственность, если она в будущем вручит этому великому князю скипетр своей державы. Теперь у меня есть о чём другом подумать; предо мною лежит открытым светлый путь славы и чести, и на этом пути меня должен постоянно сопровождать образ моей дорогой, любимой Марии, благочестиво и с искренней мольбой склонившейся перед распятием. Да ведь всё, что здесь происходит, я вижу не как русский офицер; я пробрался сюда тайком, переодетый в чужое платье, и было бы предательством, если бы я злоупотребил тем, что выследил здесь... нет, нет! Никто не узнает, что я был здесь... даже Мария... Я ещё раз только пожму её руку, ещё раз взгляну в её глаза и затем в путь, чтобы исполнить возложенный на меня долг. Ведь когда я исполню данное мне поручение, я буду в состоянии обратиться с любой просьбой к её величеству, и наградой мне будет Мария, в благочестивых, чистых очах которой скрыто всё моё счастье.
Литургия окончилась; некоторые из голштинцев приблизились к алтарю, чтобы принять святое причастие. Бернгард Вюрц подошёл к своему дяде и приготовил чашу с вином и серебряную дароносицу. Пассек переступил порог храма, но никто не заметил этого, так как все взоры в этот момент были обращены к алтарю, и хотя все часовые, мимо которых проходил Пассек, смотрели на него с некоторым изумлением, однако его нигде не задержали, и он быстро дошёл до того места, где, спрятавшись в кустах, с боязнью и нетерпением ожидал его тот солдат, форму которого он одел на себя. Пассек быстро переоделся и, кивнув головой, покинул голштинца; последний с восторгом глядел на кошелёк с золотом, который стал теперь его полной собственностью.
Молодой офицер прошёл в дом лесничего, и там ему пришлось прождать около часа, пока возвратился Викман со своими дочерью и племянником. Пассек сделал вид, что вовсе не замечает того смущения, которое при виде его отразилось на лицах обоих священнослужителей, снова уже облечённых в одежду лесничих; он в кратких словах объяснил им, что по приказанию императрицы обязан тотчас же отправиться в армию, и прибавил, что рассчитывает приобрести от этого поручения честь и славу и надеется скоро возвратиться.
Хотя глаза Марии наполнились слезами, а на её лице отразились скорбь и горе, однако она подавила эти чувства, причём сделала это не столько из страха перед отцом и печально-пытливыми взглядами Бернгарда, сколько из-за того, что гордая радость и смелое мужество, сверкавшие в глазах любимого ею человека, наполнили её самое надеждой и уверенностью в счастливом будущем. Бернгард, молчаливо кивнув головой, удалился. Викман с сердечными пожеланиями удачи несколько раз пожал руки молодого офицера и сам предложил Марии проводить Пассека до того места в лесу, где его ожидала лошадь.
Когда Пассек и Мария вступили в чащу леса, он горячо прижал любимую девушку к своей груди и воскликнул:
— Ни скорбь, ни сожаление не должны омрачать эти минуты нашего прощания. Будь здорова, моя дорогая, и молись за меня! Господь услышит тебя и охранит мою жизнь; когда же я возвращусь, то буду иметь право пред всем светом назвать тебя своею... Не расспрашивай меня, не выпытывай у меня ничего!.. Верь мне и думай обо мне так же, как каждая моя мысль будет занята тобою!..
Мария не могла удержать прорвавшиеся у неё слёзы, но и чрез них на Пассека сиял луч веры и надежды.
Они долго пробыли в крепком, молчаливом объятии, а затем Пассек провёл девушку до того места, где его слуга ожидал его с лошадью; он вскочил в седло и, ещё раз махнув рукой, ускакал. Мария же ещё долго стояла на одном месте, после того как он исчез от её взора; она сложила руки на груди, а свой взор направила к Небесам, в горячей молитве испрашивая Их благословения любимому человеку.
XXIII
Пассек ещё в тот же день выехал за заставу столицы по дороге в Ригу. Его сопровождали слуги, каждый из которых вёл в поводу по запасной лошади. Офицер наметил план своего путешествия совсем по-солдатски и в надежде принять участие в походе, который по повелению императрицы должен был быть доведён до быстрого и решительного конца, позаботился главным образом о воинских доблестях своей свиты, а не о скорости, что для него как для курьера императрицы являлось главнейшей обязанностью. Но уже в первый вечер, проехав в течение четырёх-пяти часов, что, правда, довольно значительно подвинуло его вперёд, он, к своему сильному неудовольствию, заметил, что благородные кони из конюшен императрицы бесспорно сослужили бы ему хорошую службу, если бы он уже прибыл в армию, но из-за благородства своей породы мало подходили для долгого пути и нуждались в значительном количестве времени для отдыха и ухода за собою; вследствие этого Пассек на своих лошадях в два раза медленнее совершил бы свой путь до места назначения, чем на простых почтовых лошадях, которых он мог бы сменять на каждой станции. Как ни льстила молодому честолюбивому офицеру возможность явиться в главную квартиру армии в качестве посланца императрицы с блестящею свитою, однако он понял, что ради быстроты путешествия необходимо пожертвовать всеми другими соображениями. Когда он на следующее утро перед корчмой в деревне, в которой он заночевал и в которой лучшие конюшни были отведены для его лошадей, увидел весь свой великолепный поезд готовым к дальнейшему пути, он с глубоким вздохом пожалел о том, что для того, чтобы вовремя исполнить волю государыни, он должен оставить и слуг, и своих коней и продолжать путь на простых почтовых лошадях.
Он даже почувствовал некоторое унижение при мысли о том, что появится в главной квартире любящего блеск и пышность фельдмаршала простым и совсем ничем не выдающимся курьером. Ведь юность очень восприимчива к внешним впечатлениям и слишком часто склонна пожертвовать внешнему, кажущемуся блеску положительной сущностью. Пассеку казалось, что он не с достаточной уверенностью будет в состоянии предстать перед фельдмаршалом и не с полным жаром будет в силах сообщить армии ту жажду боя и победы, которая наполняла его, если он явится в главной квартире без свиты, в некотором смысле безличным существом. Кроме того, немало усиливала сожаление о признанной им необходимости ещё мысль о Марии. Молодое, пылкое сердце всё связывает с любимым предметом и представляет себе, что, несмотря на дальнее расстояние, его всё же видят очи возлюбленной.
Пока Пассек в нерешительности стоял, со вздохом глядя на коня в богатой упряжи, которого ему подвёл слуга, на деревенской улице показалась быстро мчащаяся, лёгкая, но поместительная и удобная повозка, запряжённая тройкой лошадей, которые все были покрыты потом и, тяжело дыша от быстрой езды, остановились перед корчмой. Ямщик соскочил с облучка, а из возка, покрытого из-за лета холстом вместо кожи, раздался короткий, но властный приказ, обращённый к подбежавшему хозяину корчмы: