— Живо, лучших лошадей для службы её императорскому величеству!.. Эту тройку отправить обратно в ближайшую деревню!.. Ну, живо, живо! Нельзя терять ни минуты!..
— Чёрт возьми! — произнёс Пассек, пытаясь заглянуть внутрь полузакрытого возка. — Этот голос мне знаком, и если я не ошибаюсь, так это — поручик Измайловского полка Сибильский.
Он быстро подошёл к возку и, приподняв занавеску, взглянул внутрь его. На широкой подушке со спинкой лежал молодой, бледный и одетый почти с женской элегантностью человек с красивым и благородным, но несколько утомлённым жизнью лицом; на нём была обыкновенная форма измайловцев, причём он был укутан шёлковыми одеялами.
— Я не ошибся, — промолвил Пассек. — Послушайте, Сибильский, как вы попали сюда? Что выгнало вас в далёкий путь в такую рань из вашей мягкой постели, До которой вы — величайший охотник?
— Пришлось проделать всё это не по своей воле, — ответил Сибильский, приподнявшись и с удовольствием протянув руку Пассеку. — Чёрт бы побрал эту проклятую службу курьера, заставляющую трястись по нашим подлым дорогам! Но что поделаешь? Приказанию нельзя не повиноваться...
— Вы — курьер? — спросил Пассек. — Куда же вы едете?
— В Мемель, к фельдмаршалу, — зевая и потягиваясь, ответил Сибильский. — Я еду с депешами старика Бестужева, который выбрал меня для этого проклятого путешествия, чтобы доставить радость моему отцу, находящемуся под начальством фельдмаршала; право, он предполагает во мне немалую долю сыновней любви и, очевидно, на этом основании погнал меня из Петербурга в главную квартиру армии, где солнце нещадно палит голову и где не достанешь ничего порядочного ни для еды, ни для питья!.. Но я надеюсь, что мой отец, обняв своего верного сына, позаботится о том, чтобы меня поскорей отправили обратно, так как у меня, право, нет никакой охоты биться с пруссаками и пачкаться в пороховом дыму. — Он со вздохом взглянул на свои белые, нежные руки, окружённые кружевными манжетами, и продолжал: — А что вы здесь делаете, Пассек? Я думал, что вы занимаетесь в Ораниенбауме распеванием оперных арий и ухаживанием за дамами двора великой княгини.
Пассек во время разговора измайловца серьёзно и задумчиво смотрел в землю, затем испытующе и недоверчиво взглянул на молодого офицера, который, зевая, несколько раз потянулся на своей подушке, но не мог на этом утомлённом лице прочесть ничего, кроме скуки и неудовольствия.
— Я тоже направляюсь в главную квартиру фельдмаршала, — сказал он. — Я испросил разрешение участвовать в походе, чтобы немного изучить настоящую войну — на наших учебных плацах её не изучишь, а ведь чтобы стать генералом, нужно уметь обращаться с пушками, заряженными боевыми снарядами.
— Ну, вкусы различны, — возразил Сибильский, откидывая свои кружевные манжеты. — У меня нет никакой склонности к такому грубому делу, как война, и если я и стану когда-либо генералом, на что я, впрочем, сильно надеюсь, то думаю, что буду в состоянии разбивать своих врагов, не пачкая и кончиков своих пальцев, как это прекрасно умеет делать герцог Ришелье.
Пассек окинул молодого человека, с сибаритской изнеженностью раскинувшегося на подушке, таким взглядом, который выражал очень мало уверенности в его будущих геройских подвигах.
— Чёрт возьми! — крикнул Сибильский, высунув голову из возка. — У вас такая свита, словно вы сами — фельдмаршал; поздравляю вас с этими дивными лошадьми и слугами! У них великолепный вид!..
Услышав это, Пассек, у которого, по-видимому, мелькнула какая-то мысль, сказал:
— По-моему, на войне необходимо иметь как хороших коней, так и хороших людей; но всё-таки эти лошади задерживают моё путешествие, а я страстно стремлюсь как можно скорее добраться до главной квартиры армии... Ведь если фельдмаршал успеет теперь продвинуться вперёд и даст сражение, а я приеду в армию лишь после этого и мне придётся только слушать рассказы о всём происшедшем, то...
— Не беспокойтесь! — со смехом прервал его Сибильский. — Фельдмаршал не очень-то легко решится взобраться на коня; ведь он представляет собою чрезвычайно плохую фигуру, находясь в седле...
— Ну, как бы то ни было, — произнёс Пассек, — во встрече с вами я вижу счастливое предопределение. Дайте мне местечко в своём возке; с вами вместе я скорее доберусь до цели моего путешествия, а мои люди могут следовать за мною, не утомляя лошадей.
— Это прекрасная мысль! — воскликнул Сибильский. — Путешествие вдвоём будет не так скучно, как в одиночестве. Эй, дружище, послушайте! — продолжал он, наклонившись внутрь возка. — Проснитесь! Вы должны уступить своё место!.. Отправляйтесь-ка на козлы к ямщику; по летнему времени вам и там будет не худо.
— Кто у вас там? — спросил Пассек, с любопытством заглядывая внутрь возка, где вдруг зашевелился комок из одеял, из которых медленно показалась маленькая, худенькая, одетая во всё чёрное фигурка, по-видимому только что проснувшаяся.
— Это — слуга фельдмаршала, везущий ему целый запас летнего платья, духов, всяких эссенций и кремов. Бестужев попросил меня взять этого субъекта с собою, а так как он очень ловкий человек и умеет великолепно готовить чай, то я уделил ему место в своём возке и оставил своего слугу под тем условием, что вот этот сударь будет сопровождать меня на обратном пути в Петербург.
Маленькая, слабенькая, чёрная фигурка совсем поднялась, и испытующий взор Пассека помог ему различить в ней человека лет сорока, с сухим, морщинистым, лишённым почти всякого выражения лицом, на котором, однако, искрились внимательные и хитро высматривающие глаза.
— Выйдите вот с той стороны! — приказал Сибильский.
Маленький человек быстро открыл дверцы экипажа и появился пред Пассеком. Он отвесил ему почтительный поклон, не выражая ни малейшего неудовольствия по поводу того, что принуждён был уступить своё удобное место новому спутнику.
«Во всяком случае хорошо, что я приеду с ним одновременно, — подумал Пассек. — Но всё-таки, как кажется, несмотря на то что всё это имеет естественный вид, тут что-то кроется».
Отдав кое-какие распоряжения своему слуге, Пассек, как только впрягли свежих лошадей, сел в возок рядом с Сибильским. Служитель Апраксина внимательно осмотрел лошадей и слуг Пассека, а затем взобрался на козлы. Тройка дружно и быстро понеслась по дороге.
Путешествие было очень однообразно. Сибильский всё время или спал, или рассказывал всевозможные анекдоты из придворной жизни. Иногда он, не стесняясь, громко ворчал на возложенное на него поручение, которое отрывало его от привычной петербургской жизни.
Что касается Пассека, то он был весь поглощён своими мыслями. Воображение переносило его то вперёд к армии, которую он по воле императрицы должен был двинуть против врага, то обратно, в Ораниенбаум, и он видел перед собой заросший уголок леса и милую прекрасную Марию, сидящую теперь одиноко и думающую о нём.
Человек Апраксина помещался рядом с кучером и был необыкновенно предупредителен к обоим офицерам. Пассек зорко следил за ним, всё более и более убеждаясь, что служитель Апраксина — вовсе не то лицо, за которое выдаёт себя, хотя тот держал себя так просто и почтительно, как подобает лакею.
Наконец подъехали к Мемелю, к передовой позиции русской армии. Сибильский спокойно лежал на своих подушках. Когда к экипажу подошёл офицер, стоявший на часах, Сибильский небрежно сообщил ему о цели приезда и попросил дать им в проводники казака, который мог бы указать им кратчайший путь к главной квартире фельдмаршала.
Пассек высунулся из окна кареты и блестящими глазами смотрел на пёструю картину, расстилавшуюся перед ним.
Вся огромная равнина перед городом Мемелем была покрыта палатками, тянувшимися неправильными рядами. Около палаток было составлено оружие всевозможного вида, так как сюда были собраны и донские казаки, и прикаспийские калмыки, и солдаты из центральных мест России. Маленькие лошади с длинными густыми гривами свободно расхаживали вокруг, подбегая на зов солдат, точно дрессированные собаки. Группа бородатых, загорелых лиц подошла к возку Пассека и с любопытством заглядывала в окна. Ближе к городу были расположены деревянные бараки, служившие убежищем для пехоты. Патрули расхаживали взад и вперёд; несколько человек мирных обывателей, случайно попавших на военные позиции, робко оглядывались, полные страха за свою жизнь и свободу. Одним словом, глазам Пассека представилась страшная и вместе с тем живописная картина войны.