Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У Александра Васильевича синий френч собирался на коротких рукавах гармошкой, но при этом оттопыривался на животе. Вокруг него кипел воздух, и завивался маленькими смерчиками. Когда кто-то заходил к нему в кабинет, он вставал, выходил из-за стола и здоровался за руку. Казалось, его интересовало абсолютно все.

В конце второй недели Луначарский, пробегая к мотору в сопровождении своей уже привычной тени, спросил Атю:

– Милая девушка, сколько вам лет?

– Семнадцать (Ате недавно исполнилось шестнадцать, но выглядела она на – не больше тринадцати).

– Не мало ли, чтобы организовать театр?

– Разве есть начальный возраст, чтобы служить революции или искусству? – вопросом на вопрос ответила девочка, поднаторевшая в революционной патетике за время сидения в приемной.

– Нет, безусловно, нет. Особенно сейчас, когда в освобожденной России все, абсолютно все цветет, благоухает и поднимается новой порослью, новой жизнью, – сказал Луначарский и добавил. – Я завтра приму вас по вашему вопросу, будьте к одиннадцати.

И уехал в Политехнический музей, где выступал с докладом на тему «Почему не надо верить в Бога». Лекции Анатолия Васильевича были очень популярны. Он мог выступать практически на любую тему без бумажек и конспектов и говорил очень интересно, образно и духоподъемно.

Атя шла по улице. Окна лавок были заколочены, не подновляемые вывески выцвели и покосились. Мимо девочки споро прошел отряд красноармейцев с винтовками. Они довольно дружно пели:

Дул жаркий, бесплодный ветер. Людей несло вдоль улицы, как шелуху от тыквенных семечек. Они были такие же бледные в прозелень, вылущенные и съеденные неизвестно кем.

Атя сунула руку в карман, достала оттуда украденную из столовой горбушку и с аппетитом вонзила в нее свои белые и мелкие зубки.

– В каждом слове, и, в частности, в имени есть три уровня: фонема (совокупность физических явлений, происходящих вследствие произнесения того или иного слова), морфема (совокупность логических категорий, применимых к тому или иному слову) и семема (собственно, значение слова). Фонема есть костяк слова, наиболее неподвижный и менее всего нужный, морфема – это тело слова, а семема – его душа. Фонема и морфема неотделимы от семемы: устойчивая и в себе замкнутая внешняя форма слова (фонема+морфема) развертывается в неустойчивую и незамкнутую семему, самую жизнь слова, – высокий и худой человек в камилавке сделал паузу.

– А что вы скажете – как это соотносится с паламитским учением о сущности и энергии Божиих? – спросил один из слушателей, среди которых явно были и духовные лица и вполне светские люди.

– Замечательно соотносится и я благодарен вам, что вы это заметили, – кивнул докладчик. – Паламитское учение можно рассматривать как основание для правильного понимания имяславия. В Боге, наряду с сущностью, есть еще и деятельность, самораскрытие, самооткровение Божества. Приобщаясь этой энергии, мы приобщаемся Самому Богу. Имя Бога равно приложимо и к существу Божию, и к Его энергиям: более того, все, что мы можем сказать о Боге, относится именно к Его энергиям, так как только они нам сообщимы; мы ничего не можем сказать о сущности Божией. Процесс богопознания, в котором происходит встреча познающего с познаваемым, человека с Богом, обусловлен συνεργεία – греческий термин, означающий "совместная энергия". Само же слово есть синэргия познающего и вещи, особенно при познании Бога. В процессе богопознания человеческая энергия является средой, условием для развития высшей энергии – Бога…

Атя осторожно, стараясь никому не наступить на ногу или на рясу, пробралась вдоль стены и присела на корточки рядом с напряженно слушающим докладчика Максимилианом Лиховцевым. Прикрыла глаза и задремала – дорога из Москвы в Петербург утомила ее.

– Анна, зачем ты приехала? Что ты здесь делаешь?! – Лиховцев говорил резко и отрывисто и буквально бежал по улице.

Атя с трудом поспевала за ним и с трудом узнавала. Лицо Макса осунулось и как-то потемнело, словно нечто очень горячее сжигало его изнутри. Светлые глаза, волосы и брови выделялись контрастом, как чужие. Внезапно резко обозначившиеся от крыльев носа вниз морщины и черный плащ-крылатка, взлетающий за плечами при ходьбе, добавляли в облик трагическую театральность. Все вместе смотрелось довольно фальшиво и почему-то напомнило Ате Александра Васильевича Кантакузина. Лиховцев приходился ему родственником, но никогда прежде сходства кузенов девочка не замечала.

– Я должна была узнать про детский театр, в Москве, Люшика мне написала. А теперь у меня мандат от Луначарского и даже смета на финансирование есть, но Люшика больше не объявлялась, Алексан Васильич вроде в тюрьме, если не в могиле, Кашпарек в бегах, Ботька пока беспризорничает, а в Синих Ключах – солдаты. Так что я даже не понимаю, что мне теперь и делать. Вправду что ли театр организовывать? Можно было бы, наверное, да только ни мне, ни Ботьке как-то ни к чему вроде… А что еще? И с кем мне теперь посоветоваться, как не с тобой, Сарайя?

Лиховцев остановился так резко и внезапно, что поспешавшая за ним Атя буквально уткнулась ему носом в спину. Он, взяв за плечи, развернул ее к себе, беспокойно заглянул в круглые глаза.

– Как это получается? – нервно спросил Макс. – И зачем оно? Каждый раз, когда я бегу к ней или от нее, на моем пути возникаешь ты, белочка Атя с ореховыми глазами. Ты нашла и спасла меня в лесу, ты приехала в Петроград… Я не понимаю: в чем тут замысел Творца?

– Вот только Творцу и дел, что об тебе да обо мне замысливать, – усмехнулась Атя. – Тут, мне кажется, все проще, на уровне ботькиных червяков…

– Это как же? – почти с надеждой спросил Лиховцев.

– Ну, вот придем куда, так я тебе и покажу, – пообещала Атя.

От ее слов у Макса внезапно и страшно расширились глаза, а на лбу выступила испарина.

Дальше шли не торопясь. Говорили о нейтральном, сравнивали Москву и Петроград. В Петрограде было тихо, солнечно и очень, очень голодно. Ели уже пожелтевшую ботву и вместо чая заваривали липовый лист. Сахар продавали спекулянты на улице – 75 копеек кусок. Макс купил Ате кусочек, чтобы дома попить чаю, но она его тут же сгрызла, по дороге. Рассказали друг другу, как парить овес и жарить лепешки из картофельной шелухи. Это в Москве и Питере было одинаково. Немного повспоминали, как ели в Синих Ключах, но быстро прекратили – очень бурчало в животах и сосало под ложечкой.

Трамвайный столб на углу Пушкарской был пробит трехдюймовым снарядом. Небо над островами синело и золотилось.

– Синенебый Петроград, – сказал Макс, а Атя засмеялась.

Редкие прохожие смотрели на них, потому что они шли уже слегка по воздуху, и это было заметно.

Макс вспомнил странный, почти беззвучный смех Люши, от которого у всех по коже мурашки ползли. Атин смех был как разбежавшиеся по серебряному подносу орешки.

В комнате почему-то не было даже стульев, наверное, их сожгли в печке зимой. На трехногом табурете сидел дымчатый желтоглазый кот и вылизывал заднюю лапу, вытянутую пистолетиком.