— Металл меняйте на Мендельсона!
Ясно одно: растения любят хорошую музыку на определенных звуковых частотах. Впрочем, новое — это почти всегда хорошо забытое старое. Говорят, еще Чарльз Дарвин 130 лет назад пытался играть на трубе для своей любимой мимозы. В 1983 году американский исследователь Дэн Карлсон разработал превосходный метод «акустического цветения»: он выпустил кассеты с «зеленой музыкой» и вместе со специальными удобрениями рассылал фермерам по всему миру.
Что ж, исходя из изложенного, у растений наверняка есть память на звуки и музыку, и порой хочется верить, что у них есть и душа. Они, похоже, запоминают голоса своих хозяев и лучше растут от звуков хозяйского голоса (если, конечно, их хозяева — заботливые добрые люди). Значит, услышав однажды определенный человеческий голос, они уже никогда его не забудут. Сколько же тайн может храниться в запасниках их памяти? И меня не удивляет, когда деревья и кустарники замирают, внимательно слушая поющего человека. Я целиком согласен с выводом поэтессы Галины Чистяковой:
Русский народ давно приметил любовь растений к музыке. «Не шуми ты, мати зеленая дубравушка!» — пели в лесу разбойнички. Лес всегда говорил русскому сердцу даже больше, чем пресловутое синее море. «У русского человека в душе всегда сидит художник, прислушивающийся к музыке природы», — пишет А. А. Коринфский в книге «Народная Русь». (Коринфский А. А. Народная Русь. М., 1995. С. 90.) Разве случайно именно в лесу родилась балалайка? Об этом говорится в загадке: «В лесу выросло, из лесу вынесли, на руках плачет, а по полю скачет!» Или в другой, о балалайке же: «В лесу-то тяп-тяп, дома-то ляп-ляп; на колени возьмешь — заплачет!» А сколько песен у русских о деревьях? Просто не счесть! «То не белая березонька к земле клонится, не бумажные листочки расстилаются…» — начинается запевкой одна песня. «Кудрявая березонька под окошечком, а в окошечке не касаточка, не ласточка — сидит душа красна девица…» — подхватывает тему другая песня. «Вечор моя березонька, вечор моя кудрявая, кудрявая, зеленая, ах мелколистная, вечор моя березонька долго шумела…» — заливается третья. «Во поле березонька стояла…» Ну и так далее… И нет им числа!
Возьмите дуб, клен, рябину, калину, другие деревья: каждому было свое величание, к каждому свое обращение, так как в зеленеющем дереве искони видели на Руси живую душу, собеседника, которому можно было бы поверить самое сокровенное, что не скажешь никому из людей.
У нас человек, бывает, подойдет к дереву, обнимет его — и шепчет, шепчет ему ласковые слова. А иногда, гуляя по лесу, хорошо спеть в полный голос душевную песню, вслушиваясь в одобрительный шелест деревьев, шорох качающихся кустов, видя радостно кивающие цветы. Что прекрасно для человека, прекрасно и для растений.
Один знакомый поведал мне удивительную историю. Как-то в безветренный теплый летний день он прилег на траву в саду, рядом с великолепными флоксами. Из распахнутого окна лилась музыка Вагнера: отрывки из «Тангейзера», «Парсифаля», «Валькирии», «Кольца Нибелунгов», «Гибели богов»… Драматизм музыки, вещавшей о неодолимой силе судьбы, захватил его. И вдруг, кинув случайный взор в сторону, он заметил, что цветы тоже внимательно слушают музыку, почтительно склонив свои алые, фиолетовые и синие головки в сторону окна…
Глава двенадцатая
ВСТРЕЧА С СОВРЕМЕННИЦЕЙ ХРИСТА
«Люблю грозу в начале мая!..» — объясняемся мы весной в любви пробуждающейся природе. «Люблю туман с утра пораньше…» — продекламирует представитель народа нама — житель пустыни Намиб.
Вот в положении, привычном для народа нама, я однажды и оказался. Ранним погожим утром, едва выехав из Свакомпунда, мы погрузились, словно в молоко, в густой холодный туман. Двигались медленно, с опаской врезаясь в мутную, белесую мглу. Впечатление было такое, как будто тебе вдруг забинтовали глаза: видимость — не более трех метров.
Утренние туманы в Намибе — обычное, вполне предсказуемое явление. Холодное Бенгельское течение, возникающее у мыса Доброй Надежды, охлаждает воду и воздух у берегов Юго-Западной Африки, мешает выпадению осадков, увеличивает засушливость в этом районе. При соприкосновении сухих горячих ветров, дующих из глубин Африки, и студеного воздуха Атлантики в пустыне образуется туман, который, в свою очередь, мешает нагреванию поверхности океана солнцем и испарению. Намиб — одна из самых жарких и в то же время самых холодных пустынь мира. Там бывают даже морозы.
Для автомобилистов туман в Намибе — напасть, для поэтов — источник вдохновения, для животных и растений — благо, позволяющее выжить. Надежнее, чем дождь, туман снабжает все живое водой. Не будь в пустыне тумана, там исчезла бы жизнь.
Разрежаемый лучами разогревающегося утреннего солнца, туман, извиваясь змейками, карабкается на вершины дюн и наверху, будто обессилев, роняет на песок капли воды, похожие на слезы. Эти капельки стекают по склонам к плоским углублениям между дюнами, где накапливается сырость. Многие насекомые и рептилии, как правило обитающие на западном склоне, собирают крошечные росинки на песке и скалах или слизывают их с собственного тела. Биолог Мэри Симе рассказала, что, взвешивая жучков до и после появления тумана, ученые установили, что за одно утро насекомое жадно напивается влаги — в количестве, эквивалентном 40 процентам массы своего тела… Какой же невероятно странный и всемогущий разум отвечает за все это действо, за всю непостижимо романтичную гармонию Намибы?
Как-то в разгар дневного зноя я остановился у подножия гигантской дюны. Огляделся — никаких признаков жизни. Нагнулся, погрузил руку по локоть в накаленный песок. Бросил несколько горстей перед собой. И вдруг увидел потревоженного мной белого жучка, который резво зарывался в песок… Только здесь, в Намибе, живут белые жучки. Ученые до сих пор не могут объяснить, почему у них такая пигментация, почему встречаются белые и черно-белые жесткокрылые: ради маскировки или же из-за особого рода тепловой радиации?
Многие животные и растения, живущие в пустыне, избегают, так сказать, естественных условий — и сами творят себе микросреду или прибегают к миграции. Жук онимакрис унигикуларис выползает из подземного укрытия, дабы утолить жажду, когда живительная мгла обнимает дюны. Золотой крот Гранта днем закапывается более чем на полметра в глубину, где температура постоянная, а ночью выходит наружу охотиться на кузнечиков, саранчу, жучков и даже маленьких ночных гекконов с перепончатыми лапками. Так же поступает геккон Палмато. В пучинах песка ночуют днем и ящерки с клиновидными носами. Под луной гоняется за гекконами резвый паук — «Белая дама Намибы». Рябок Намакуа ежедневно совершает 60-километровый путь за водой, так как его птенчики ждут, пока сердобольные родители не напоят их. Папа и мама имеют на груди и брюшке специальные перья — со слегка расширенными, загнутыми кверху бородками, — поглощающие, как губка, воду (до 40 миллилитров). После 30 километров полета в оперении остается около 18 миллилитров влаги. Самцы, обычно летающие за водой, удерживают даже больше. Клювом отец заботливо сцеживает воду из оперения и сливает ее в разверстые рты чад.
…Мало-помалу туман рассеивался. Сквозь белесую дымку проступал золотистый солнечный диск. Часа через два-три воздух сделался прозрачным, и пустыня засияла чистыми и живыми изумрудными, оранжевыми, коричневыми, черными, серыми и другими красками, хотя еще накануне она выглядела вымершей, выжженной, голой. Я вышел из машины, подошел к одной из лужаек. Странно, но трава вроде бы не росла, а зелень была. Я наклонился, чуть ли не встал на колени. Передо мной были лишайники! На песке, на каждом камне живут они в Намибе. Когда влажность возрастает, лишайники на несколько часов как бы возрождаются из пепла, потом под палящим зноем сохнут, обретая скучные, бурые тона. Грань между жизнью и смертью здесь, похоже, стерта! Кстати, высохшее, умершее дерево от живого в этой пустыне без привычки не отличишь.
В Намибе самые обширные в мире поля лишайников. Мириады лишайников, среди которых преобладают лиственные виды, придают равнинному ландшафту изумрудные оттенки. Оранжевые растения больше льнут к скалам. В пустыне свыше 120 видов лишайников, а некоторые ученые даже исчисляют их там сотнями. Но только 60 видов лишайников идентифицированы: это комплексные организмы, представляющие собой симбиоз (или сожительство) водорослей и грибов. Похожие на пучки нитей грибы поглощают влагу из воздуха, тогда как одноклеточные водоросли содержат хлорофилл и могут вырабатывать сахар, крахмал. Водоросли зависят от грибов — и наоборот. Лишайники утоляют жажду только из воздуха, главным образом от туманов.
Лишайники — древнейшие обитатели планеты. Они живут на ней уже 200 миллионов лет, а быть может, существовали еще в начале палеозоя, 500 миллионов лет назад. По мнению президента Намибийского научного общества Конрада Будака, изучение и исследование свойств этих необычных существ может дать человеку новые разновидности доселе неведомых спасительных антибиотиков. Во всяком случае, лишайники кормят собой всякого рода насекомых, тех же белых жучков (что и объясняет их многочисленность в этом районе), помогают выжить даже стремительным сернобыкам и антилопам-прыгунам.
Почти все ново для меня в этом диковинном крае. Чтобы описать его, русскому не хватит слов на русском языке, французу — на французском, а англичанину — на английском, ибо аналогов здешним растениям в других краях нет. Удивительные ландшафты, таинственное очарование звездной ночи, пряный аромат горячих дневных ветров — природа здесь не тронута агрессией со стороны мира промышленности и загрязнения. Абсолютное одиночество, дающее ощущение полной отрешенности, и глубокая тишина кажутся ненарушимыми и какими были много миллионов лет назад. Иногда человека здесь зачаровывает странный, грустно-мелодичный звук, наводящий на мысль о голосе сирены: он будто завлекает его в особый мир, где можно долго блуждать, искать и находить в конце концов.
С океана потянуло легким ветерком, и мне вдруг показалось, будто дюны задымились. Курящиеся барханы — уникальное явление природы. Вблизи видно, как сдуваемый ветром песок — в Намибе он красноватый из-за примесей гранита — образует с подветренной стороны маленькие вихри, закручивающиеся спиралью в небо.
Целью моего путешествия была вельвичия: самое гротескное, странное, причудливое растение на свете, первый долгожитель в мире флоры. Повернув по дороге из Свакопмунда в Виндхук направо, на Гоаниконтес, мы попали в гряду лунных холмов из обнаженного гранита, а потом, после хитроумного лавирования между холмами, — на плоскую, покрытую щебнем и галечником каменистую равнину. Этот ландшафт характерен для Намибы. Позади осталась старая ферма на пересохшей реке Свакоп. И вот наконец-то и сама Долина вельвичий.
Внешний облик увиденных впервые растений просто свел меня с ума. Я метался от одной вельвичии к другой и быстро фотографировал их, словно они вот-вот должны были исчезнуть с глаз. Это были явно молодые, возрастом по 200–300 лет растения — в общем, совсем юные существа! Но потом, некоторое время спустя, успокоившись, я застыл в почтительном оцепенении перед вельвичией, возраст которой, по оценкам ученых, составлял от 1500 до 2000 лет, то есть перед самой старой жительницей Земли, современницей Христа. И — странное дело! — почти уже не обращал внимания на растения в возрасте 400–600 лет. Среди очень практичных растений-ксерофитов (обративших свои листья в колючки) распростершаяся во все стороны могучая красавица со змеящимися, а иногда спутанными в клубок, длинными досковидными листьями выглядела вызывающе… В общем-то она напоминает гигантского зеленого осьминога или, скажем, громадный разлохмаченный кочан капусты. Одни сравнивают вельвичию с кожаным передником, другие — с пригоревшим караваем хлеба. Трудно описать впечатление от растения’, не похожего ни на дерево, ни на куст, ни на траву.
В вельвичии есть что-то потустороннее, непостижимое, противоречащее человеческому здравому смыслу и логике самой природы. Когда оказываешься рядом с ней, чувствуешь себя первооткрывателем или ребенком, наяву погружающимся в сказку. Из примерно 375 тысяч видов растений, известных человеку, ни одно не привлекало к себе такого интереса ботаников и не наносило такого ущерба категоричности человека, как вельвичия. Это отметил Крис Борнман в своей книге о чудесной обитательнице Намибы.
Путь к бессмертной славе полон неожиданностей, а уже обретение ее почти всегда происходит внезапно… 3 сентября 1859 года австрийский врач Фридрих Мартин Йозеф Вельвич, занимавшийся коллекционированием редких видов ангольской флоры по заданию правительства Португалии, натолкнулся на странное растение — около мыса Негро на юго-западе Анголы. Исследователь был настолько потрясен его видом, что поначалу принял растение за мираж, за нечто мистическое и даже встал перед ним на колени. Сначала Вельвич боялся и притронуться к растению: а вдруг это просто иллюзия, которая от прикосновения мгновенно рассеется?
В российских источниках Ф. Вельвич почему-то записан в португальцы. На самом деле он родился в Мария-Саал близ Калгенфурта. Учился в Вене, потом в Геттингенском университете. 10 апреля 1852 года получил от правительства Португалии официальный статус исследователя ангольской флоры.
Через два года, 6 мая 1861 года, художник Томас Бейнс нашел вельвичию во время посещения религиозной миссии в Хайгамкабе (примерно там, куда мы теперь приехали): она росла в песчаном русле притока реки Свакоп. Бейнс сделал набросок растения, подписав под ним: «Луковичное растение с четырьмя листами». Аборигены величали растение «Отжи-тумбо» («Большой господин»). Джозеф Хукер, сподвижник Дарвина, назвал вельвичию «самым удивительным из всех известных растений», а Бернард Карп в книге «Я выбрал Африку» именовал ее «спрутом Намибы». Когда Вельвич прислал образчики растения в Лондонский ботанический сад Кью-Гарден, то Джозеф Хукер присвоил ему нынешнее имя — вельвичия мирабилис (удивительная).
Ф. Вельвич классифицировал 3227 растений, но бессмертие принесло ученому лишь одно из них — вельвичия. Впрочем, здесь все-таки следует добавить, что первым из европейцев это растение открыл и сфотографировал в январе 1859 года Джеймс Чэпмен.
Вельвичия — один из неповторимых парадоксов природы. Казалось бы, она обитает в самых неблагоприятных условиях: близ Атлантического побережья Анголы и Намибии, в полосе, удаленной от океана на 30–50 километров (редко попадаются отдельные экземпляры в 80 километрах от океанского берега), в исключительно сухой каменистой пустыне, где трудно выжить, поскольку там годами не выпадают дожди, где нет постоянных водных источников. Но ее спасают… туманы. В некоторых районах здесь количество осадков не превышает 25 сантиметров в год. Порой невозможно и поверить в то, что растение отдела голосеменных, когда-то определенно жившее в лесах, могло настолько успешно прижиться в пустыне.
Вельвичия — раздельнополое, двухдомное растение, одно из 15 охраняемых законом в Намибии, редко бывает выше полуметра, в диаметре — метр и более. «Большой господин» выпускает твердый стержневой корень на глубину не более пяти метров, который никогда не дотягивается до подземных вод. Ствол сверху выглядит как блюдце, книзу конусообразно суживается: он напоминает перевернутую ногу слона, высунувшуюся из земли. Ствол покрыт толстым слоем эпидермы — толщина его доходит до двух сантиметров. Древесина плотная, как у секвойи, и настолько твердая, что поцарапать ее удается только гвоздем. Принято считать, что стволы вельвичии сохраняют запасы воды, но никто точно не знает, так ли это. Во всяком случае, свежесрубленное растение тонет в воде. Сухая древесина горит долго, без дыма, как древесный уголь.