Бирюльки (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На потехи ярмарочные смотрел смурно, невесело — смотреть на глупости не хотелось, на душе кошки скребли. Ушел потихоньку домой, сел за штопку, а домашние вернулись когда солнце покатилось к горизонту уж, смеркаться начало.

Подал молча ужин, вздул лучину и продолжил штопать, поверх штопки вышивать, а Лучезар подсел подле, помолчал и выложил на колени мониста. Блажной, ей богу, на кой Миру мониста, не девка, чай. Мир поблагодарил, поклонился и подал мониста Милодоре, как старшой. Лучезар вздохнул тихонько, понурился — и не угодишь ему, вражине.

Штопал до глубокой ночи, перештопал все: свое, девкино, Лучезарово, не хотелось в постель идти, знал, что будет там. Все надеялся, что Лучезар заснул уже. Но тот ждал, молчал, пока Мир портки с мотанками скидывал, а опосля сказал тихо:

— Прости меня.

— Бог простит, — сказал угрюмо Мир и отвернулся.

Лучезар взъярился, навалился, задрал рубаху до носа, зашарил руками, вогнал себя крепко — Мир вскрикнул, а тот завбивался до самого корню, задышал шумно, руки взлетевшие схватил, сжал до боли. До самого утра спать не давал, то целовал жарко, то отваливался, то сызнова наваливался и вглядывался в темноте, аж глаза поблескивали на лунном свету жутко — чего смотрел? Шептал: «Что ж ты такой, Тихомир?».

Какой, спрашивается? Ждал ответной ласки? Не дождется лютый до самой смертыньки. Сжег все в топке вместе с резцами ненавистный.

После ночи встал Мир еле живой, уставший, невыспавшийся, бил после обеда чучелко так, что разлетелось в клочья. Лучезар кивал довольно, выдал настоящий меч, только маленький, для дочек скованный — таперича можно было чурбаны колоть. Мир и колол зло, яростно, отбивая руки и отводя душеньку.

***

Лучезар смотрел на Тихомира, наглядеться не мог, сердце томило сладкой мукой, до чего ж тот пригож ликом, телом — весь гибкий, тоненький. Двигался как в плясу шел, движения плавные, ловкие. Нес ведра на коромысле — вода в ведрах стояла ровнехонько, не выплескивалась.

Вышивал иль штопал у лучины — прекрасное лицо озарялось теплым светом, будто оживало сызнова. Лучезар подумал как-то, что не слышал ни разу, как смеется тот. А смеялся, поди, Тихомир как колокольчик серебряный, только вот доведется ли смех его услышать таперича?

Даже ярмарочные шуты и шутихи не навели улыбку на лице, смотрел Тихомир мрачно, отрешенно, как монах какой, на одежу новую справную, красивую даже не глянул, а опосля и ушел домой — Лучезар увидел, когда тот брел понуро, как дедок старый.

Чтоб порадовать юного, сердцу любого, Лучезар выбрал мониста, знал, что Божен о таких мечтал всегда, тот частенько говаривал, какие хотел бы — Лучезар ему к родам припас тогда, а потом в могилку вместе с ним и уложил.

А тот глянул равнодушно, убрал штопку, встал, поклонился, молвил слова сухие благодарности и подал Милодоре, счастливо вспыхнувшей. А Лучезар понурился, понял, что не нашел тропку к сердцу милого. Как найти-то? Кабы спросили Лучезара, как побить татарву или малоросов — дал бы дельный совет кажному, а в сердечных делах не знал ни черта.

Заметил, что Тихомир оживал в ратном деле, глаза загорались прежним огнем, румянец проступал на нежных щеках, губы алые изгибались в улыбке злой. Бил красиво, как и ходил, как двигался — Лучезар не мог налюбоваться, и когда Тихомир разбил в пух и прах чучелко, подал ему меч Милодоры. Может, так протопчет тропку к сердцу, коли нравится тому ратное дело, может, оживет со временем Тихомир, к Лучезару подобреет, одарит лаской ночью — счастливым сделает.

— Когда смогу с тобой сразиться? — Тихомир взглянул остро, вырвал из дум, а Лучезар обрадовался, расцвел весь: со мной хочет, впервые со мной что-то хочет сделать.

— Коли хочешь, сейчас можешь, — и взял в руки деревянный меч, не пристало сильному мужу с омегой на равных биться.

Тот как взвился, загорелся весь, вспыхнул аки пламя, заклекотал и рванулся в бой, замелькал мечом на солнце ярком, зашелся в танце булатном — Лучезар млел от счастья и успевал только мечом плашмя удары отбивать, чтобы не сломал тот меч-то деревянный, кабы краем подставить.

Тихомир усмехнулся чрез несколько минут и вдруг вскинул меч обманно в воздух, Лучезар отвлекся на вспышку солнечную и не заметил, как тот меч уж перехватил и ударил плашмя по колену, заставляя на колено пасть, а потом приставил меч острием к шее, где жилка бьется, откуда жизнь вытекает при ударе даже несильном.

Лучезар прошел много битв и схваток на своем веку, смотрел смерти в глаза, узнавал ее, родную, вот и сейчас узнал: смотрела она из любимых глаз люто, непримиро, ненавидяще.

— Не рази меня, Тихомир, — шепнул похолодевшими губами, все поняв: за себя не было страшно, а вот за него, любимого, страшно было до дрожи, — Тебя в сыру землю по уши закопают за убивство мужа, знаешь ведь — смерть не скорая, мучительная.**

— А сейчас я разве не в сырой земле гнию по самую маковку? Не продохнуть, — Тихомир ощерился зло, покривил губами алыми, а во дворе раздались голоса Никодоры и Милодоры, с игрищ вернувшихся. Тихомир прислушался, посмурнел, опустил меч, — Живи уж, нелюдь, тебе дочерей поднимать. Можешь сызнова побить меня, об одном молю — забей до смерти.

Бить Лучезар не стал, ушел со двора, побрел в дубраву, зашел в самую глушь, а там уж закричал во все горло, упал на землю, сжал в сильных кулаках траву. В глазах защипало, не щипало с отрочества, а сейчас слезы сами лились, сердце выворачивало, скручивало — не полюбит, не простит, не оживет Тихомир.

Ратному делу радовался только потому, что убить постылого мужа мечтал, а Лучезар-то глупый надеялся…

Лежал так до самой ночи, а потом поднялся и побрел домой: хватит глупить и надеяться, надо действовать, вымаливать, выпрашивать прощения.

Утром после завтрака поехал с дружинами на объезд, а после не вернулся домой, поскакал сначала к тестям, распросил тятю Тихомира, узнал все, опосля заехал к кузнецу, отдал злато, рассказал, что ему надобно. У краснодеревщика купил красное древо, не скупясь. И, сговорившись о сроке, вернулся домой, жалея, что не поговорил с тестюшкой загодя, до свадьбы еще, тогда бы делов не натворил дурных. Не играл Тихомир в бирюльки, а резал их и резал, как сказал тесть, любо-дорого.

Тихомира ночами больше не трогал — не надо пока, хотя в чреслах огонь жег сильный, требовал своего, уходил, когда невтерпеж становилось, в баньку и там в кулак сливал, как будто неженатый аль вдовец.

На Лучезара Тихомир не смотрел боле, а к ратному делу остыл, бил вяло, неохотно — будто вся соль ушла. Лучезар и не принуждал — пусть делает что хочет, лишь бы не смотрел волком.

А когда чрез две седьмицы забрал у кузнеца заказ, приехал, трепеща, домой, спешился и пошел сразу к Тихомиру, у печи хлопотавшему.

— Присядь-ка. Дело есть, — сказал, Тихомир сел послушно, поднял равнодушные очи, посмотрел сквозь него — как мечом поразил, Лучезар содрогнулся аж. Развернул дрожащими руками замасленную тряпицу, высыпал заказ на стол перед Тихомиром и заглянул в очи, те ожили вдруг, заморгали растерянно.