Эдит, рыдая, прижалась к нему. «Все будет хорошо, — говорила она себе. — Это был дом. Когда мы его покинем, все уладится».
Флоренс со стоном потянулась и, опершись локтем на край постели, встала. Сколько времени? Наклонив голову, она взяла часы и в ужасе подумала: «Так поздно!»
А он все еще здесь.
Устало вздохнув, она поплелась в ванную и плеснула в лицо холодной водой, а вытершись, посмотрелась в зеркало. Вид измученный.
Более двух часов она молилась за освобождение Дэниэла. Опустившись на колени у кровати и крепко сцепив руки, она взывала к тем душам в потустороннем мире, которые помогали ей в прошлом, просила их помочь Дэниэлу разорвать узы, удерживающие его в Адском доме.
Это ничего не дало. После долгих молитв, когда она закрыла свое восприятие, Дэниэл по-прежнему был рядом.
И ждал.
Флоренс повесила полотенце и вышла из ванной. Она направилась по коридору к лестнице. Все больше и больше ее волновало собственное усиливающееся участие в судьбе Дэниэла. «Я должна сделать больше», — подумала она. Ведь так много других душ, тоже нуждающихся в упокоении. Не может же она оставаться в Адском доме, пока не спасет и их? Без света, тепла и пищи как здесь жить? Ведь, очевидно, после воскресенья Дойч решит закрыть дом.
А как же другие, с кем она входила в контакт с понедельника? И она не сомневалась, что это лишь малая часть общего числа духов. Когда она стала спускаться по лестнице, на нее нахлынули воспоминания. «Нечто» у нее в комнате — это мог быть и не Дэниэл. Чувство боли и печали, нахлынувшее на нее, когда она выходила в понедельник из гаража. Злобное существо на лестнице в подвал, назвавшее этот дом «чертовой клоакой». Извращенное зло в парилке. Она все еще чувствовала вину за то, что не сумела предостеречь доктора Барретта. Дух Красного Облака изобразил кого-то в виде покрытого язвами пещерного человека. И что-то не дало ей войти в церковь — это мог быть и не Беласко. Фигура на сеансе, тянувшаяся к миссис Барретт. «Их так много», — подумала Флоренс, покачав головой. Несчастные души наполняют этот дом, куда ни пойдешь. Даже теперь она чувствовала, что если откроет сознание, то наткнется на многих из них. Они повсюду. В театре, в бальном зале, в обеденном зале, в большом зале — везде. Хватит ли года, чтобы войти в контакт со всеми?
Она с болью подумала о списке доктора Барретта. Аутоскопия, биологические явления… Возникновения… Гиперамнезия… Идеоплазм… Ксеноглоссия… Моторный автоматизм… В нем, наверное, больше сотни пунктов. И вряд ли они хотя бы поверхностно затрагивают сущность Адского дома. На Флоренс навалилось пугающее чувство беспомощности. Она попыталась перебороть его, но это оказалось невозможно. Одно дело — говорить о постепенном решении загадки шаг за шагом, если иметь неограниченное время, но неделя… Да нет, уже меньше. Осталось чуть меньше четырех дней.
Усилием воли Флоренс расправила плечи и выпрямилась. «Я делаю все, что в моих силах, — сказала она себе. — Большего я не могу». Если за неделю удастся дать покой лишь Дэниэлу — этого уже достаточно. Она решительно вошла в большой зал. Нужно поесть. Больше никаких сеансов. В оставшиеся дни нужно постараться хорошо питаться. Подойдя к столу, Флоренс начала наполнять себе тарелку.
Она уже хотела сесть, когда увидела его. Он сидел перед камином и глядел в затухающее пламя. И даже не обернулся к ней.
— Я вас не заметила, — сказала Флоренс и принесла ему тарелку с едой. — Можно посидеть с вами?
Он посмотрел на нее как на кого-то незнакомого. Она села в другое кресло и приступила к еде.
— Что-то не так, Бен? — спросила Флоренс, так и не дождавшись никакого признака, что он не возражает против ее компании.
— Ничего.
Поколебавшись, она продолжила:
— Что-то случилось?
Фишер не ответил.
— Раньше, когда мы разговаривали, вы казались полным надежд.
Он опять промолчал.
— Что случилось, Бен?
— Ничего.
Флоренс вздрогнула от злости, прозвучавшей в его голосе.
— Я что-то сделала не так?
Он вздохнул и ничего не сказал.
— Мне казалось, мы доверяем друг другу, Бен.
— Я не доверяю никому и ничему. А всякий, кто доверяет чему-либо в этом доме, — глупец.
— Явно что-то случилось.
— Случилось многое, — рявкнул Фишер.