— Надо подумать, — пробормотала Мальвина. Она чувствовала потребность позавтракать, ведь вчера она почти ничего не ела, так огорчило её то, что ей, как она считала, испортили цвет волос. Голод не способствовал мыслительному процессу, тем не менее, мысли фарфоровой куклы начали складываться, как в калейдоскопе.
— Можно было бы устроить так, чтобы они не сбежали, — проговорила она.
— Как?
— Поищите гвозди.
Карабас-Барабас что-то проворчал себе в бороду и, тем не менее, послушался её и принялся шарить в горах хлама в поисках ржавых гвоздей. И добыл несколько.
— Теперь подвиньте сундук к той стене. Поставьте на него табуретку. Возьмите кирпич и встаньте на неё. Забейте гвозди под самым потолком.
Карабас-Барабас хмыкнул, но всё-таки сделал всё так, как сказала кукла.
— Теперь верните сундук на прежнее место, а под гвоздями набросайте битый кирпич.
— Ну, и зачем всё это? — спросил Карабас, когда всё было готово.
— Теперь доставайте кукол из сундука и вешайте на гвозди. Только не надо делать это с Арлекином и Пьеро. Им ведь сегодня выступать, а у них могут затечь руки и ноги. Оставьте их в сундуке, они самые слабые из кукол, вряд ли поднимут крышку. Да и куда им бежать? Ведь там, на пустыре бродячие собаки.
До Карабаса-Барабаса, наконец, дошёл замысел Мальвины и он разразился громовержущим довольным хохотом. Он отбросил крышку сундука, принялся хватать кукол, карабкаться с ними на табуретку и вешать их на гвозди. Куклы кричали и плакали, пытались вырваться и раскачиваться на гвоздях, но Мальвина предупредила:
— На вашем месте я бы не шевелилась совершенно и даже дышала бы тише. Упадёте с такой высоты на битый кирпич — и щепок не соберёте.
Куклы вняли её совету и оцепенели, подвешенные на гвозди.
Когда Карабас-Барабас покинул сарай, чтобы позаботиться об аренде полотняного балагана, Мальвина принялась вытаскивать из сундука свои наряды и раскладывать их на циновке, размышляя, какое из них лучше всего подошло бы к выступлению перед публикой.
— Эй, ты! — крикнул ей горбун Дьяволино. — Тебе, похоже, всё равно, что мы находимся в таком дурацком положении?
— Оно было у вас таким всегда, — ответила Мальвина. — Просто вы только сейчас это заметили.
— Мы всё слышали! Это ты насоветовала Карабасу-Барабасу подвесить нас на стену! Это твоя затея!
Мальвина не ответила, внимательно рассматривая одно из своих платьев — тёмно-синее, расшитое бисером.
— Вот это, пожалуй, подойдёт, — промурлыкала она, прижимая его к себе. — И к нему — синие бархатные туфельки!
— Это она мстит нам за свои волосы! — отозвалась одна из кукол.
Мальвина повернула к ней лицо.
— Я мщу? — она усмехнулась. — Я вас простила. Ещё вчера.
— А почему тогда подговорила Карабаса-Барабаса так поступить с нами?
— Вам не нравится? — с притворным удивлением расширила глаза Мальвина. — Я же вас не сожгла в этом сундуке. Значит, я не мщу.
Она отложила в сторону тёмно-синее платьице и принялась аккуратно складывать в сундук другие наряды.
— Как же не мстишь! Это же ты устроила нам то, что мы здесь висим и вот-вот разобьёмся о кирпичи!
— Это не месть, это воспитание! — наставительно ответила Мальвина. — Иначе нельзя. Вы же не понимаете слов! Я в этом убедилась. А там, где не помогают слова, приходят действия. Я займусь вашим воспитанием, будьте покойны.
Она переоделась в тёмно-синее платьице, затем, вытащив из сундучка расчёску, зеркальце, голубой бант и пудреницу, присела на циновку и принялась укладывать причёску.
— А если мы попросим у тебя прощения? — прохныкал Звездун, который слыл среди кукол самым малодушным.
— Ну, я же сказала, что простила вас, — улыбнулась Мальвина, собрав часть кудряшек и завязав их бантом на затылке.