Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Итак, я прополз эти несколько метров теперь пустого прохода, и вдруг обстановка изменилась так неожиданно, что, если бы я издавна не знал этого места, я бы непременно застыл, остолбенел от удивления. Узкий, как кишка, проход вывел меня в огромную пещеру — собор в представлении мистиков, форум, как сказали бы любители громких и торжественных слов. Для меня же эта пещера была освобождением, воздухом, пространством, где я мог расправить плечи и стоять во весь рост, не боясь удариться головой о свод.

Каждый из нас по-своему воспринимал этот огромный подземный зал, в котором Марина лужа казалась жалкой тесемкой вроде тех, какими тетя Сандовица обшивала в свое время праздничную юбку. На гладкой каменной стене и сейчас можно было разглядеть сердце и подпись под ним — «Верка». И сердце, и подпись выдолбил Лазар. Мы учились с ним в одном классе, а Верка сидела на первой парте. На нас по-разному действовало пространство этой пещеры. Пантелей, например, рядом с любовным символом брата нацарапал утку. Все это ожило в свете моего фонарика на мгновение и опять исчезло, не затронув моего сердца. Дальше, за стены этой пещеры, мы не лазили. Наверное, и никто не лазил, потому что узкая, как тесемка, Марина лужа вытекала в пещеру из-под другого низкого свода, страшно клокоча в теснине каменного прохода неизвестно какой длины, но  н е п р е м е н н о  более длинного и узкого, чем тот, первый.

Я проверил карманы куртки, убедился, что запасные батарейки на месте, подтянул ремни заплечного мешка с веревкой и бикфордовым шнуром, влез в этот второй проход и пополз по каменному руслу потока. Холод здесь был еще более леденящий, каменное дно еще более осклизлое, темнота еще более густая. Этот чертов проход то сужался так, что я едва протискивался меж его стен, то вдруг расширялся, и тогда я мог отдышаться, передохнуть. В эти мгновения я слышал раскаты грома у себя в ушах, словно грохотали водопады, но старался не думать об  э т о м — о водопадах и раскатах грома. Во время одной такой передышки, двадцатой или тридцатой, у меня перед глазами мелькнули встопорщенные усы бая Станчо, и я громко рассмеялся. И тогда почувствовал, что холод стал острей, что меня знобит, и дал себе слово отдыхать меньше и, отдыхая, не смеяться вслух.

Так я полз в этой каменной норе, волочился по ее дну, и у меня было такое чувство, будто я ползу давным-давно, уже много часов. Но я не был новичком в таких делах, я по опыту знал, что чувство может обмануть. И решил себя проверить. «Прошло пятнадцать минут», — подумал я и тут же посмотрел на светящиеся стрелки часов. С того момента, как я влез в этот проход, прошло  в с е г о  одиннадцать минут.

Именно здесь, где я посмотрел на часы, проход так сузился, стены его так сдвинулись, что дальше я не мог протиснуться. «Эх, был бы я такой худенький, как братья Пантовы, я бы обязательно прополз еще вперед, еще немножко вперед», — подумал я, вздохнул и погасил фонарик.

И тут то ли из-за темноты (темнота обостряет слух), то ли потому, что я случайно прижался ухом к каменному дну, мне почудилось, будто где-то впереди булькает вода, журчит и плещется вода.

Я нажал рычажок фонарика и сразу заметил трещину, которая начиналась возле моего правого плеча, шла по своду, изламывалась и терялась примерно в десяти метрах передо мной. Я увидел, что там проход сильно расширялся, возможно, он вел во вторую пещеру. Но вход в нее был завален зубчатой островерхой глыбой потемневшего сиенита, которая плотно села основанием на каменный пол. Вода плескалась и текла, наверное, за этой глыбой.

Когда мы снова встретились с баем Станчо под Цонковым вязом, уже смеркалось. Дожидаясь, пока я заговорю, он набивал трубку, но делал это машинально — трубка была давно набита, а он все подсыпал табаку и уминал его пальцем.

— Произошел небольшой обвал, — сказал я. — Во втором, дальнем проходе треснул свод, упал кусок скалы, завалил русло и отвел воду в сторону. Если подорвать этот кусок, вполне вероятно, что вода опять потечет по старому руслу. Но сделать это должен кто-нибудь потоньше, — добавил я, помолчав, — проход там очень узкий, не для моих плечей.

— Вон какая петрушка! — сказал бай Станчо, и, хотя уже темнело, я увидел, скорее, почувствовал, как он просиял, как повеселели его глаза. — Так, значит, такое дело, — закачал он головой, — говоришь, вполне вероятно… — Но поскольку он был человек ответственный, бригадир, он спохватился, что выдал свое волнение, и спросил уже деловым тоном: — А ты кого имеешь в виду, я хочу сказать, кто это будет, тонкий-то, который полезет до того места, чтобы заложить патрон? Кого ты, к примеру, намечаешь на это дело?

— Одного из братьев Пантовых, — ответил я.

— Дело не совсем безопасное, — сказал он.

— Да, есть известный риск, — согласился я. — От сотрясения может произойти новый обвал, свод может треснуть в другом месте и опять может обвалиться глыба или несколько… Проход очень узкий, — заметил я. — Невозможно сделать заранее крепления, поставить подпорки.

Бай Станчо помолчал.

— Так, — сказал он. — Ты, наверное, имеешь в виду меньшего брата, Лазара?

Я отвернулся, чтобы не смотреть ему в лицо, пожал плечами.

— Не догадался, — сказал я. — Старший пойдет, Пантелей.

— Почему Пантелей? — повысил голос бай Станчо. — Ведь ты сам сказал, что дело опасное, может обвалиться свод и придавить человека.

— Ну и что? — спросил я.

— Пантелей семейный, — сказал бай Станчо. — Ты разве не знаешь?

— Знаю.

— Думаешь, Лазар не справится?

— Напротив!

Он заглянул мне в лицо. — А ежели напротив, зачем ты тогда прицепился к семейному человеку, к Пантелею?

— У меня есть свои соображения, — сказал я и зевнул. Мне не хотелось зевать, но я зевнул — разговор начал меня раздражать. Я сделал вид, что собираюсь уходить.

— Это дело ты должен обговорить с отцом, — сказал бай Станчо. — Непременно с ним посоветуйся. Он партийный секретарь, и такие дела без его согласия ты решать не можешь.

— А я и не собирался! — сказал я весело. — Как это тебе пришло в голову? Я могу предложить, но сделаем так, как он скажет.

Ночь была тихая, звездная. На западе небо все еще было шелковисто-синим и, казалось, просвечивало — за его темной завесой светлел, хотя и бесконечно далеко, но все же светлел океан серебряного света. А над головой свод был черным, непроницаемым, звезды блестели ярче и золотистей, и этот черный бархат с золотыми роями звезд нравился мне больше, был ближе моей душе, чем тот синий воздушный шелк.

Я спускался с горы, слушал пиликанье кузнечиков, ощущая на своем лице теплые сладкие волны, идущие с пшеничного поля, и думал о многих вещах, но больше всего думал о Лазаре и о его старшем брате Пантелее. В сущности, я держал их обоих в голове, а думал скорее о себе, о своем праве вмешиваться в чужую жизнь, о весах, на чашах которых моя совесть должна была взвесить все за и против и решить, кого из двух братьев послать на опасное дело.

Придя домой, я рассказал отцу все с начала до конца и притворился, что колеблюсь в выборе.