Избранное: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Милчо, — сказал он (односельчане почти все звали меня Милчо), — сейчас, сынок, я отведу тебя на то место, где до полудня текла Марина лужа. Потому что теперь Мариной лужи там нету.

Я нагнулся к нему — проверить, не пахнет ли от него ракией. Еще с детства я помнил, что он имел слабость к спиртному.

— Ты не думай, что я ума решился, я дело говорю! — рассердился бай Станчо. Он был самолюбивый человек, к тому же бригадир и не терпел насмешек.

— Как это ее нету? — спросил я. Никогда я не любил глупых шуток. Пускай бай Станчо старше меня на двадцать лет, это все равно не дает ему права тащить меня за руку, как малое дитя, и говорить мне всякую чепуху.

— Вот так — нету! — пожал плечами бай Станчо. — Ушла. За какой-нибудь час. Я послал своих людей на поливку — ведь речка протекает как раз между моим полем и полем второй полеводческой бригады. Была ихняя очередь поливать, но они все мешкали. Я и говорю своим: «Ну-ка, обгоните их! Пока они раскачиваются, мы напоим хотя бы четверть поля!» Так я им сказал, а сам сел под Цонковым вязом и закурил трубку. На душе у меня было отрадно: сделаешь земле добро, и она в долгу не останется. Эту науку я знаю от отца, а он от своего отца. Выкурил я полтрубки, гляжу, бегут ко мне мои люди, которых я послал пустить воду. Чего-то кричат, руками машут, зовут меня…

Она была неширокая — женщина могла через нее перепрыгнуть, приподнят юбку; и неглубокая — помнится, в самых затененных бочагах вода редко доходила мне до плеч; и недлинная — не больше двадцати километров. Ее бассейн состоял из нескольких извилистых ручьев, пересыхавших в первую же летнюю жару. Такой была наша Марина лужа.

Но она обладала одним качеством, каким не может похвалиться ни одна из рек в нашем районе, околии и даже округе. Самым чудесным изо всех чудесных качеств в мире — постоянством… Именно постоянством.

Много ли стоит река, которая весной ревет, как буря, широкая, полноводная, буйная, а летом до того пересыхает, что становится похожа на жалкий ручеек. Польза от такой реки невелика.

И отдаленно не напоминала ревущую грохочущую бурю наша узкая и мелкая Марина лужа! Какой она была весной или поздней осенью во время больших дождей, такой она оставалась и в самые душные августовские дни, в зной и в засуху. Скромная подружка людей и земли, всегда постоянная и ровная в своих чувствах.

Когда-то очень давно, в другое время, живущее только в воспоминаниях, она вертела большой белый шершавый камень мельнички моего отца, поставленной, наверное, дедом моего деда в незапамятные времена. С этого начинался и на этом кончался — говоря современным языком — ее «полезный народнохозяйственный эффект». А теперь, стремглав сбежав на равнину, оставив позади густые тени буков и тишину, вырвавшись из объятий папоротников, мхов и кустов ежевики, прошумев мимо того места, где десять лет назад стояла столетняя мельничка, она, в полном согласии с новыми взглядами людей и с новым понятием «народнохозяйственный план», наполняет своими водами (необильными, но всегда постоянными) наш сельский пруд, орошает часть наших полей, засеянных пшеницей и люцерной, поливает наш сад — яблони и персиковые деревья, поит наши огороды… А сколько еще благ мы получаем в виде «гарнира» к «полезному эффекту»! Это жирные карпы, разведенные в пруду, это электростанция, дающая свет нашему летнему кино и зажигающая лампионы вокруг нашего спортивного «комплекса»… Да, еще и прачечная, разумеется построенная на краю села, и баня рядом с ней, где вода так нагревается на керосиновой печке, что, когда тетя Сандовица выходит из этой бани, щеки у нее становятся словно красные яблоки в нашем саду…

И эта наша красавица и благодетельница вдруг исчезла, как в сказках «Тысячи и одной ночи». Собственно, исчезла вода, а влажное русло темнело между низкими зелеными берегами — каменистое там, где речка спускалась с гор, тенистое и песчаное на равнине. Наши сельчане уже набежали, рассыпались по обоим берегам, и наверху и внизу. Они разглядывали землю и ковырялись в ней лопатами и кирками.

— Может, в том месте, откуда она вытекает, провалилась земля, — сказал уныло бай Станчо и развел руками. — Я слышал про такие чудеса. Откроется бездонная ямища. — и конец. А потом вода опять явится, к примеру, километрах в ста оттуда, в другом округе, скажем.

— Или в другом государстве, — засмеялся я.

— Пусть и не в другом государстве. Пусть в другом селе — все равно не у нас, так ведь? — Он подкрутил усы и посмотрел на меня исподлобья: — Я привел тебя, чтобы ты сказал свое слово как человек ученый. Мне не до смеха.

Мы стояли под Цонковым вязом, в полусотне шагов от того места, где два часа назад журчала и плескалась чистая горная вода. Беловатый парок над пшеничным полем обозначал извилистую линию безводного ложа реки.

— Мне не до смеха, — повторил в сердцах бай Станчо и стал набивать табаком глиняную трубку. Тяжелые уверенные руки этого плечистого здоровяка, узловатые, большие, как лопаты, подрагивали, словно жилы и мускулы вдруг размякли; резаный табак выскальзывал из пальцев и падал на землю.

— Дай, — сказал я. Я взял кисет у него из рук и набил трубку. От глиняной трубки шел терпкий запах никотина.

— Это большой удар для всех нас, — сказал он со вздохом, медленно выпуская едкий дым. — Одно дело добывать хлеб с поливной, другое — выколачивать его из спекшейся земли. Я так дрался за эту землю именно потому, что она у воды; все перелаялись из-за нее в совете, и вот на тебе!

— Бай Станчо, — прервал я его, — ты когда-нибудь лазил в тот проход под скалой, откуда вытекает вода?

Бай Станчо помотал головой.

— Мальчишкой я залезал туда с сыновьями Тодора Пантова, лекаря, того, что держал пчельник на Лесковой поляне.

— Он давно помер, — сказал бай Станчо.

— Его сыновья, Пантелей и Лазар, и сейчас занимаются горным спортом, — продолжал я. — Мы с ними лазили туда, но глубоко не забирались. Позавчера в читальне Лазар мне похвастался, что теперь они с братом состоят в альпинистской секции при околийском обществе туристов. Сходи к нему и попроси у него веревку, он знает какую.

— Уж не этой ли веревкой ты вытащишь Марину лужу из ямы? — спросил со снисходительной усмешкой бай Станчо.

— А потом, — продолжал я, — пойдешь в склад на каменоломню, возьмешь двадцать метров бикфордова шнура, взрывной патрон и детонатор.

— Ты чего это надумал? — вытаращил на меня глаза бай Станчо. — Да ты знаешь… — Поблизости вроде бы не было никаких подсолнухов, но опять нужное слово вдруг выскочило у него из головы. Он был нашим соседом с незапамятных времен, он боялся за «Илчева сынишку», ведь взрывные патроны и детонаторы — опасные штуки, и не след  к а ж д о м у  играть с ними когда вздумается.

— Бай Станчо, — сказал я, притворяясь обиженным (ведь люди обижаются, когда им не доверяют?), — неужто ты до сих пор не понял, что и это входит в мою профессию — прослушивать и исследовать землю  и з н у т р и? Ну иди же. — И я легонько подтолкнул его в спину, хотя это было и не совсем прилично с моей стороны — ведь он нес на своих плечах добрых пять десятков лет, да еще был бригадиром. — Ступай к Лазару, — сказал я ему, — и принеси все, что я просил, ко мне домой. Да смотри без шума, без лишних разговоров. И ни слова о том, что я полезу в проход, понял?

Я взял электрический фонарик и две запасные батарейки и в четыре часа пополудни уже был у гранитной скалы, из-под которой вытекала Марина лужа. Времени терять было нельзя, и, хотя пот жег веки, а из-за жары перед глазами плыли круги и спирали ярчайших цветов солнечного спектра, я тут же опустился на колени, раздвинул густой кустарник и через минуту уже пролез под низкий свод, черневший в основании каменной стены.

Когда мы мальчишками лазили сюда, было очень трудно преодолевать эти несколько метров прохода, противясь напору воды. Высота его позволяла только держать голову над водой, ширина — метр, самое большее полтора. А поток, ледяной, обжигающе-холодный, словно пружина, выталкивает наружу, отбрасывает, заворачивает назад руки и отрывает ноги от гладкого каменного дна. Стоит на мгновение ослабить волю, испугаться, и вылетишь наружу, как щепка, и непременно приложишься о какой-нибудь выступ. Братьев Пантовых поток вышвыривал шутя не раз, они и тогда были маленькие и сухие, как скумбрии. У меньшого, у Лазара, с тех пор остался шрам над левой бровью.

Я был тяжелей и сильней их, не поддавался воде и всегда ее одолевал. Мне доставляло удовольствие тягаться с ней, чувствовать, как мои мускулы пересиливают ее сопротивление, и, наверное, поэтому, и только поэтому я погружался в быстрый поток. В отличие от братьев Пантовых я не видел ничего таинственного и загадочного в черном мраке прохода, меня давила его теснота, а ужасное клокотание воды вселяло в душу смутное беспокойство, почти страх.