— Правда? — спросила Татьяна и всхлипнула. Она не могла больше сдерживаться. Все эти дни нервы были натянуты как струна. — Знаешь... Кажется, у нас...
— Что? — Дернов вскочил и словно перелетел через комнату. — Что ты сказала?
— Да, — кивнула Татьяна, глядя на него снизу вверх.
Он обнял ее так осторожно, так бережно, будто это должно было случиться вот-вот и все сомнения, все нелегкие раздумья, все подозрения этих четырех дней ушли от Татьяны, будто их не было вовсе. Она была счастлива совсем, как тогда, летом. Все возвращалось, ничто не было утрачено...
Проводив до машины гостью и жену, Дернов вернулся в канцелярию. Через полчаса он должен был провести занятия и хотел еще раз просмотреть старые, еще курсантские конспекты. Здесь, в канцелярии, у него был свой столик. Другой, уже изрядно потрепанный, большой, «конторский» стол принадлежал капитану Салымову.
Едва Дернов вошел, Салымов сказал:
— Вы родились в рубашке. Я начал служить, когда вы еще только появились на свет, а обо мне никто не писал. Надо же, а?
Дернов хмуро поглядел на него. Ему показалось, что Салымов говорит насмешливо.
— А вы думаете, мне этот приезд принес радость? Всегда противно врать, а я занимался этим четыре дня и, кажется, убедил человека, что у нас все прекрасно. Краснеть буду потом.
— Ну, — сказал Салымов, — не надо уж так скромничать! «Четверку» мы получили прочную, не отрицаю, в этом много вашей заслуги, я даже Татьяне Ивановне как-то об этом сказал... Впрочем, я ценю ваше недовольство: это, наверно, положительный двигатель.
Дернов усмехнулся:
— Не много ли у меня этого... положительного двигателя, товарищ капитан?
Салымов удивленно приподнял свои бровки-кустики.
После осенней проверки им овладело ровное, хорошее настроение: «четверка», выставленная заставе, и впрямь была заслуженной, жена поправлялась и писала бодрые письма, на Дернова он переложил многое из того, что прежде приходилось делать самому, и он мог наконец-то хотя бы высыпаться как следует. К тому же зимой вообще служится легче: снег, любой след как на бумаге, — нет, он любил здешнюю зиму, капитан Салымов! И раздраженный тон Дернова не то чтобы покоробил его, а просто не хотелось вступать в спор и портить себе это ровное, спокойное настроение. Зря, наверно, сказал про рубашку — Дернов отреагировал слишком уж бурно.
Салымов уткнулся в «пограничную книгу»: ладно, пусть последнее слово осталось за лейтенантом.
Но Дернов не понял ни этого желания капитана прекратить разговор, ни его состояния. Вернее, состояние Салымова он чувствовал все время — и, пожалуй, оно-то и раздражало Дернова своей неприкрытостью. Опять полная удовлетворенность, опять инерция, опять день прошел — и с плеч долой!..
— У меня есть одно предложение, товарищ капитан.
— Давайте ваше предложение.
— Я считаю, что водители машин должны докладывать нам о состоянии техники ежедневно. Все неисправности устранять до наступления темноты.
Салымов поглядел на Дернова через комнату, и бровки-кустики снова зашевелились.
— Вы знаете, Владимир Алексеевич, — добродушно сказал он, — у нас столько дел, забот, циркуляров, приказов, требований, что вряд ли надо выдумывать новые. За последние годы я не помню случая, чтобы техника не была готова по сигналу тревоги.
— Нет правил без исключения, — возразил Дернов. — А случись такое, красиво мы будем выглядеть. Я все-таки прошу вас отдать такое распоряжение.
Салымов уже недовольно поморщился. Лишняя предосторожность, конечно, не помешает, в чем-то лейтенант прав. Но ежедневно... Осенью здесь очень хорошо поработал отец Татьяны Ивановны, машины техпомощи ходят из комендатуры постоянно, на кой же черт это «ежедневно»...
— Это первое, — сказал Дернов. — И второе: я прошу вас указать прапорщику на необходимость тоже ежедневного осмотра личного состава. Я заметил, что солдаты иногда идут в наряд в неисправной обуви.
— Ну уж, обвинять в каких-то недосмотрах прапорщика — грех великий, Владимир Алексеевич!
— Возьму этот грех на себя, — кивнул Дернов.
Салымов, тяжело вздохнув, закрыл и спрятал в сейф «пограничную книгу». Какое-то время он сидел, крутя пальцами ключ, и снова со вздохом сунул его в карман. Ему надо было что-то делать. Он передвинул с одного места на другое пластмассовый стаканчик с карандашами, сложил стопкой книги, пощелкал выключателем лампы — просто так, лишь бы чем-то занять руки: был день, дизель не работал, и света не было.
— Все-таки я не понимаю вашего воинственного настроения, — сказал он. — Сами понимаете, Владимир Алексеевич, что я к вам приглядываюсь с особым пристрастием. Никто не знает, сколько времени нам придется прослужить вместе, и я хотел бы, чтобы мы служили вместе. Иначе говоря, понимали друг друга. А я вот частенько даже не догадываюсь, что же вам надо.
Он говорил это, глядя в пол, — а Дернов глядел на него, и Салымов чувствовал на себе этот упрямый взгляд. Он знал, что воспитанная годами дисциплина не позволит Дернову сорваться — для него Салымов был прежде всего командиром, старшим и по званию, и по должности, да и просто годами. Но Салымов понимал и другое: сегодня, сейчас, от решительного разговора ему никуда не уйти, и от того, как он пройдет, будет потом зависеть многое.
— Так что давайте начистоту, Владимир Алексеевич, — сказал он. — Что нам кругами-то друг возле друга ходить?