— Это очень хорошо.
— Почему хорошо?
— Тише! Слышишь?
— Слышу. Это снег шуршит… Почему хорошо, если норд-ост?
— Потому что на дворе теперь ни зги не видать. Завируха. Они его не заметят… Тише!
— Что?
— Мне показалось… Нет, ничего.
— Как же он будет разминировать, если ничего не видно?
— Он будет на ощупь. Это еще лучше.
— Разве это лучше?
— Конечно, лучше. На ощупь никогда не ошибешься. А на глаз всегда можно обмануться.
— Молчи! Слышишь?
— Не слышу.
— А я слышу. Идет. Честное под салютом — идет!
Из хода посыпался снег, и в ту же секунду, скользя и спотыкаясь, в пещеру ввалился Черноиваненко, весь белый и толстый, как снежная баба; даже нос как у снежной бабы — морковный. В вытянутых руках он держал какой-то предмет, похожий на детский гробик.
— Одна есть! — деловито сказал он сильно осипшим голосом. — Иди сюда, солдат! Держи, — обратился он к Святославу, протягивая детский гробик. — Держи, не бойся, я уже вытащил взрыватель. — Он показал головой на пояс, где рядом с кусачками была заткнута медная трубочка взрывателя. — Бери, а то я руки заморозил. Пришлось работать без перчаток. Ну и саперы, хай им черт! Две копейки цена таким саперам. Поставили свой детский гробик на самом видном месте — слепой и тот заметит!
— Ничего себе игрушка, килограмма на два веса! — сказал Святослав, подкидывая на руке деревянный ящичек мины. — Рванет — будь здоров!
Черноиваненко усмехнулся:
— Положи в сторонку, она нам еще пригодится.
Он нашел в углу пещеры доску от старого ящика, вынул из кармана ножик и быстро наколол лучин, сложил горкой, поджег зажигалкой и стал греть над маленьким костром озябшие руки.
— Ух, хорошо! Ах, хорошо! — приговаривал он, растирая малиновые пальцы. — Ну и с тем до свиданьичка. Пойду обратно, покопаюсь в снегу — авось еще чего-нибудь найду!
— Может быть, мне выйти с тобой, на случай если появится какой-нибудь ихний патруль? — сказал Серафим Туляков.
Но Черноиваненко только засмеялся и махнул рукой:
— Нет, куда там! Я этих вояк добре знаю. Они сейчас сидят по хатам, и ниякий бис их не вытягнет на улицу. Они вообще ночью воевать не любят, а особенно в такую собачью погоду. Так и крутит, так и крутит! Пурга летит и шатается от земли до самого неба, как привидение. А они привидений не уважают.
Черноиваненко находился в приподнятом, веселом настроении. Его лицо, основательно иссеченное норд-остом, горело, смеялось. Сотни маленьких морщинок весело, озорно расходились вокруг глаз, под мокрыми ресницами и бровями. Он даже как-то притопывал сапогами, словно собирался танцевать.
На этот раз он провозился наверху не менее часа. Но так как теперь все были уверены в успехе, то этот час пролетел очень быстро. Черноиваненко вернулся раньше, чем его ожидали, — появился неожиданно. Так же как и в первый раз, он походил на снежную бабу, даже еще больше, так как теперь не только его туловище и руки, но и все его лицо тоже было облеплено снегом, из которого торчали угольки глаз. Он держал под мышкой две мины.
— Сеанс окончен! — сказал Черноиваненко, протягивая Святославу мины, кусачки и взрыватели. — На` еще две штучки. Держи. Видишь, а ты говорил, что я не солдат! Кто ж тогда солдат? — И первый секретарь, посмеиваясь, присел на корточки перед своим маленьким костром. — Ход открыт.
27. Средь бела дня
Они работали всю ночь, и незадолго перед рассветом — предположительно перед рассветом, так как все часы окончательно испортились и никто в точности не знал, который час, — незадолго перед рассветом было изготовлено сто сводок и сто листовок. Из последней муки Матрена Терентьевна сварила хороший, густой клейстер. И, не теряя времени, группа в составе самого Черноиваненко, Лени Цимбала, Серафима Тулякова и Святослава вышла на операцию с карманами, набитыми листовками, и с жестянками клейстера, приделанными к подкладке верхней одежды.
На этот раз они из предосторожности вышли не через ход «ежики», который был уже известен врагам, а через другой, дальний ход «утка», о существовании которого вряд ли кто-нибудь мог даже догадываться.