— А они его убили, не посчитались.
— За что же?
— За то, что он им не захотел показать, где его внуки сховались. У него внуки в партизанском отряде, и он их не хотел выдать.
— И они его убили?
— И они его, не сходя с места, убили из винтовки за клуней, а потом тело его выставили посреди Усатовых хуторов, возле церкви, и не велели три дня хоронить, чтоб другие люди видели, на что они способные.
— Ах, злыдни! Ах, ка`ты проклятые!
В гулком стволе колодца послышалось сдержанное рыдание.
— Я вас прошу, не плачьте так громко! Если они увидят, что две женщины стоят возле колодца и плачут, то безусловно заберут в комендатуру. Они у нас не разрешают людям даже останавливаться на улице и разговаривать.
— У нас то же самое…
— Давайте лучше набирать воду.
Наступило молчание, и сверху одно за другим опустились, а затем поднялись два обледеневших ведра.
Пока ведра опускались и поднимались, Петя и Валентина смотрели друг на друга неподвижными глазами.
— К нам сегодня утром пригнали целую роту солдат, — снова раздался вверху шепот.
— И к нам тоже. А пушки к вам привезли?
— Нет, пушек не привозили.
— А к нам привезли две пушки. Теперь у нас, на Усатовых хуторах, стоит ихний штаб. В бывшей школе. Всюду патрули.
— Что им, ка`там, здесь нужно?
— Ихние солдаты говорят, что скоро будут выбивать из Усатовских катакомб партизанов…
— Ты слышишь? — шепотом сказала Валентина, изо всех сил сжимая Пете руку.
— Слышу, — одними губами ответил мальчик.
— Как же они их будут выбивать? — сказал первый голос.
— Будут бить из пушек.
— Пушками не выбьешь.
— Они думают, что выбьют.
— Не выбьют. Их ничем не выбьешь!
Петя и Валентина переглянулись.
— Они против пуль и против снарядов заговоренные. Весь отряд заговоренный. Они все невидимки.
— Слышь, Петька, мы с тобой заговоренные! — шепнула Валентина, таинственно блестя глазами.
— А много их? — сказал второй голос.
— Более чем полторы тысячи.