Этот ход «утка» находился довольно далеко от лагеря. Для того чтобы добраться до него по малознакомым подземным лабиринтам, требовалось не менее двух часов.
Они взяли с собой три фонаря. Впереди с фонарем шел Черноиваненко, за Черноиваненко без фонаря — Святослав. За Святославом — Леня Цимбал. За Леней Цимбалом — Серафим Туляков с фонарем. А за Серафимом Туляковым — Раиса Львовна, которая должна была проводить их до хода «утка», выпустить наверх, а потом заложить ход камнями и охранять его вплоть до их возвращения.
На этот раз пришлось действовать средь бела дня. Впрочем, может быть, именно это и помогло операции. В самом деле, кому могло прийти в голову, что Черноиваненко появится на поверхности днем, в самом центре района, занятого неприятелем? Это была неслыханная дерзость.
Но этого мало. По приказу Черноиваненко группа вышла с винтовками на ремнях и с подсумками наружу. Это могло показаться безумием, но Черноиваненко хорошо знал, что он делает. Бывают случаи, когда всего выгоднее и безопаснее идти напролом. Это был как раз такой случай. Румынские войска только что заняли район и не могли еще знать в лицо всех жителей, хотя бы приблизительно. Они еще не были знакомы со всеми местными «полицаями». Для них каждый встречный человек в гражданской или полувоенной одежде с винтовкой за плечом мог быть только «полицаем». Черноиваненко велел каждому надеть на левый рукав белую повязку.
Группа Черноиваненко рассчитывала выйти на поверхность в темноте, перед рассветом. Но слишком долго пришлось пробираться к новому ходу «утка». Когда подпольщики, получив от Черноиваненко подробные инструкции, наконец вышли из хода «утка» на поверхность, солнце только что взошло.
Был мороз, градусов двадцать, а то и больше. Для юга это неслыханный, почти полярный холод.
Ход «утка» выходил на поверхность из горы в глухом уединенном месте над хаджибеевской дорогой между парком и селом Куяльник. Вокруг на горе были обнесенные низкими каменными заборами огороды, узкие, заваленные сугробами балочки, какие-то полуразвалившиеся ракушниковые сараи. Внизу тянулась хаджибеевская дорога, пустынная в этот ранний час, а за нею, насколько хватал глаз, ослепительно блестела снежная степь с синими засахаренными зеркалами лимана.
Над самым горизонтом сияло три дымных малиновых солнца — одно настоящее и по бокам два ложных. Этот феномен, говоривший о небывалом морозе, был так красив и фантастичен, что подпольщики невольно залюбовались таинственным небесным зрелищем. Все почувствовали в нем таинственное предзнаменование. Впрочем, ложные солнца скоро поплыли, растаяли, исчезли, и на небе осталось только одно солнце — настоящее.
Группа Черноиваненко поодиночке разошлась в разные стороны в соответствии с ранее намеченным планом. Приблизительно часа через три-четыре все должны были сойтись на этом же месте, после того как побывают в Куяльнике, Нерубайском, на Усатовых хуторах, в Хаджибеевском парке, чтобы всюду, где только возможно, наклеить листовки и сводку Совинформбюро.
Каждый в совершенстве знал местность; ни для кого не составляло труда выбрать самое выгодное направление и самые удобные, безопасные тропинки.
Холод вполне содействовал предприятию. Жители не выходили из хат, а румынские патрули и местные полицаи предпочитали отсиживаться во дворах, греясь возле кизяковых костров.
В открытом поле, на огородах, на задах деревенских усадеб, даже на улицах было безлюдно.
Черноиваненко выбрал себе Усатовы хутора. Маленький, весь покрытый инеем, с винтовкой за плечом, с повязкой на рукаве, он неторопливо ковылял по глубокому снегу, засунув руки в рукава и изредка притопывая ногами — ни дать ни взять незадачливый деревенский полицай, с величайшей неохотой совершающий свой обход.
Черноиваненко появлялся то здесь, то там, шатался по огородам, обходил клуни, иногда даже заглядывал в окна хат. И всюду, где он проходил, на стенах, на ракушниковых заборах, а то и просто на снегу возле дороги оказывалась листовка или сводка.
Он шел так просто и так беспечно, как будто на нем была шапка-невидимка. Какого же нечеловеческого душевного напряжения стоила ему эта кажущаяся легкость, с которой он шел по своему родному району, захваченному врагами! Смерть шла за ним по пятам, смотрела на него из-за каждого угла и каждый миг готова была броситься на него и уничтожить.
Но пока он не налепил самым аккуратным образом на чью-то клуню последнюю сводку, он не повернул домой. Даже тогда, когда у него не осталось ни одного листка и он уже выбросил в сугроб жестянку с клейстером, он еще раза два прошелся по улице Усатовых хуторов, постоял возле церкви над телом убитого старика, мысленно снял перед ним шапку, дошел до кладбища и посмотрел издали на выгон, где, заметенная сугробом, косо стояла их антенна, похожая на куст прошлогодних будяков.
Он недаром ходил по Усатовым хуторам. Его опытный, наметанный глаз замечал все, что могло пригодиться. В одном из дворов он увидел закиданные кукурузной ботвой две легкие полевые пушки. Увидев над входом в сельскую школу румынский флаг и часового в длинном молдаванском кожухе, он понял, что здесь штаб. Он очень хорошо знал эту школу — одноэтажный дом из дикого камня, знал расположение классов и, пройдя мимо, мельком заглянул в окна, но разглядеть ничего не удалось, так как стекла были покрыты белыми лапчатыми морозными узорами. В школьном дворе горел костер, возле которого сидели на корточках румынские солдаты. Они курили, сплевывая в огонь.
Вспомнив с улыбкой Долохова и Петю из «Войны и мира», Черноиваненко подошел к костру и поздоровался по-румынски. Румынские солдаты посмотрели на Черноиваненко, на его посиневшее от мороза лицо, на крупные морщины на лбу, белые, как макароны, и не выразили никакого удивления.
— Полицай? — спросил румын, показывая на тряпку на рукаве Черноиваненко.
— Вот именно, — сказал Черноиваненко, жадно раскуривая цигарку и сплевывая в костер на покрытую сизым пеплом розовато тлеющую кукурузную ботву.
Казалось, Черноиваненко был весь поглощен курением, а между тем он успел уже внимательно осмотреть хорошо ему знакомый школьный двор и заметить много интересного. Он заметил, что возле заднего крыльца румынский денщик в меховой молдаванской безрукавке чистил кремом высокие офицерские сапоги. Значит, в школе действительно помещался румынский офицер, по-видимому, командир отряда или комендант. Фруктовый сад, который находился позади школы и был огорожен низким каменным забором, никем не охранялся, забор во многих местах развалился. Он также обратил внимание на то, что румынские солдаты, по-видимому, чины комендантского взвода, чувствуют себя совершенно спокойно и не проявляют никакой бдительности, считая, что находятся в глубоком тылу, что, собственно говоря, вполне соответствовало действительности.
Для чего могли понадобиться Черноиваненко все эти наблюдения, он и сам еще в точности не знал. Но он был уверен, что они непременно пригодятся. И он все время незаметно посматривал по сторонам, подмечая все мелочи, попадавшие в поле его зрения.
Он уже собирался уходить, раздумывая, как бы это сделать поаккуратнее. Ему на помощь пришел молодой румынский солдат в вязаном шлеме под пилоткой, чем-то похожий на худую черную старуху. Видимо, желая подшутить над русским полицаем, он махнул в сторону рукой и, разинув рот до ушей, сказал, явно щеголяя знанием русского языка:
— Ну, полицай. Согревался, а теперь уже иди. Ну, ну, иди туда. — Он показал рукой в степь, — Иди поймай партизаны. Нет? А! Я знал, ты бояться. Они тебе пиф! — И веселый румын ткнул Черноиваненко в живот указательным пальцем. — Не любишь, когда тебе делают — пиф?
Так как шутка имела успех и все румыны вокруг костра засмеялись, шутник продолжал, подмигивая товарищам и кивая на Черноиваненко.
— Он пошел туда, — сказал он, показывая в степь, как раз именно в ту сторону, где находился ход «ежики». — А они его взяли и потащить под землю к товарищу Гаврику, и там его — пиф! Не любишь?
Но тут на улице произошло движение, и во двор быстро въехал весь облепленный вчерашним снегом — видно, ночевал под открытым небом — легковой автомобиль, из которого вылез немецкий офицер в легкой шинели с бобровым воротником и со стеклышком в глазу.
Все румыны тотчас вскочили и вытянулись, и Черноиваненко вместе с ними тоже вскочил и вытянулся.
Немецкий офицер строго надулся, поднял руку, отрывисто крикнул желудочным голосом: «Хайль!» — и взбежал на крыльцо, где уже суетился румынский офицер в тех самых сапогах, которые недавно чистили кремом. Когда оба офицера — немецкий впереди, а румынский позади — скрылись в доме, солдаты снова сели на корточки перед костром и немного помолчали, как бы отдуваясь после бани. Потом румын-шутник скосил в сторону крыльца свои блестящие глаза конокрада, сделал кислую ужимку и шепотом сказал:
— Германия нуй есть сильно воевать. Его под Москва — пиф!