— Смотри, дочка, вон папа и Петя полетели. Во-о-он!
А может быть, она машет им платком, а вокруг ее золотистой головы, как вокруг цветка, вьются желто-черные полосатые осы. И на ее глазах блестят слезы.
И все это неудержимо, невозвратимо унеслось назад, назад.
— Эх ты, разиня! — молвил отец, ласково притиснув к себе огорченного мальчика.
Но, сказать правду, мальчик огорчался недолго. Сознание того, что он летит на самолете, что он уже ничуть не боится, что в общем он молодец, отвлекло его от печальных мыслей, и он тотчас забыл и Немчиновку, и маму, и все то, что так неудержимо уплывало назад, может быть, навсегда.
Петя до того осмелел, что стал осторожно прохаживаться по самолету.
Он постоял в хвосте самолета возле наваленных кучей чемоданов и мешков с почтой, затем очутился перед байковой портьерой, за которой виднелась маленькая алюминиевая дверца.
Несомненно, за ней скрылось нечто очень важное, даже, может быть, секретное: какой-нибудь сложный авиационный прибор, например «автопилот», о котором он не раз читал в «Пионерской правде».
Петя видел, как туда ненадолго заходил командир корабля, причем тщательно запер за собой дверь.
Мальчик долго колебался, прежде чем решился открыть таинственную дверь. Замирая от страха и любопытства, он повернул маленькую алюминиевую ручку. Дверь открылась. К его крайнему удивлению, за ней, в тесном треугольном пространстве, весьма конструктивно была устроена уборная с висячим умывальником, зеркалом и рулоном туалетной бумаги возле алюминиевого сиденья.
Мальчик был разочарован.
Заложив руки назад — как папа — и делая вид, что он прогуливается, Петя пошел по проходу вперед и остановился возле запертой рубки пилотов, решив терпеливо дождаться, когда кто-нибудь откроет дверь и тогда можно будет увидеть, что там делается.
— Ну как, молодой человек? Летим? — весело спросил курносый и бородатый командир корабля, выходя из рубки. — Не боишься?
— А что мне бояться? — сказал Петя с деланым равнодушием.
— Вот я это самое и говорю: а чего, собственно, бояться?
Петя заметил, что, несмотря на бороду, у командира корабля было совсем молодое лицо, а глаза как у озорного мальчишки.
Тогда Петя вдруг — неожиданно для самого себя — вытянулся перед симпатичным командиром корабля, как солдат, для чего-то приложил руку к козырьку своей суконной кепки, специально купленной для этого путешествия, и неестественно официальным голосом произнес:
— Товарищ командир, очень прошу разрешить мне поприсутствовать в штурманской кабине при управлении воздушным кораблем.
И вдруг прибавил тоненьким, искательным голоском:
— Пожалуйста, дяденька, хотя бы ненадолго.
— Но имей в виду, — грозно сказал командир корабля, — руками ничего не трогать. А то знаю я вашего брата пионера. А тронешь — выкину за борт без парашюта. Понял?
— Понял, — ответил сияющий мальчик.
Не веря своему счастью, он вошел на цыпочках в штурманскую рубку. Но кого же он там увидел? Никого. Рубка была пуста!
Под прозрачным колпаком из искусственного авиационного стекла — плексигласа, перед доской со множеством пульсирующих циферблатов, стояли два низеньких кресла, в которых никто не сидел. Перед ними сами собой синхронно покачивались два штурвала, которые никто не держал, а внизу так же синхронно двигались сами собой четыре толстые педали, на которые никто не нажимал ногами.
Можно было подумать, что оба пилота невидимки!
Но это было не так: один пилот — сам командир корабля — стоял рядом с Петей, а другой как раз в это время выходил, согнувшись, из крошечного закутка в коридоре, запихивая в рот половину батона с любительской колбасой.
Пете повезло: был как раз тот волшебный миг, когда самолет летел сам собой, не управляемый человеком.
И мальчик стоял, крепко ухватившись за кожаное пальто командира, очарованный этим чудом автопилота.
Между тем Петр Васильевич, пока его сын переходил от чуда к чуду, сидел глубоко в кресле, вытянув ноги, и наслаждался вынужденным бездельем путешествия. Потом он вздохнул и стал дремать, изредка поглядывая на сына, который после посещения штурманской рубки совершенно освоился и бегал по всему самолету, приставая к пассажирам и команде с расспросами. А ведь пройдет сорок лет, и, пожалуй, этот самый его сын Петя с нежностью и грустью будет вспоминать сегодняшний день, так же как теперь он сам, его отец, вспоминает свое первое путешествие в дилижансе, а потом на пароходе «Тургенев». Тогда маленький колесный пароходик, который при попутном ветре ставил кливер, казался ему могучим достижением техники, а теперь он не мог вспомнить без улыбки его грубую, неуклюжую паровую машину, его красные колеса, его еврейский оркестр.
Тогда Петя был почти самым младшим в мире. Любая вещь, любой человек, любое животное было старше Пети. Не говоря уже о степи, не говоря о курганах, о лошадиных черепах, о дороге, о море, даже дилижанс, даже лошади, которые катили этот дилижанс, даже кучер, трубивший в трубу, даже эта медная труба со вмятиной, — все это было гораздо, гораздо старше Пети. Все пассажиры в дилижансе, кроме Павлика, были старше Пети. Все мазанки, мимо которых проезжал Петя, все колодцы-журавли, все виноградники — все это было старше его. Он был моложе всех, и он с жадным любопытством всматривался в черты этого старого, но для него такого нового мира, желая его поскорее узнать и постичь.