Петя немного подождал и опять, затаив дыхание, набрал «точное время».
— Три часа пятьдесят две минуты, — неторопливо сказал равнодушный мужской голос.
Петя прислушался: отец спал. Зевая и потягиваясь, он доплелся до своей кровати, на одну минуточку прилег — и проснулся от оглушительно громких, резких телефонных звонков, вдруг наполнивших всю пустынную квартиру.
На стене над кроватью уже нежно светился желатиновый квадрат молодого малинового июньского солнца, заглянувшего через крыши Замоскворечья в комнату. Отец со спутанными волосами стоял возле Петиной кровати, торопливо завязывал галстук и весело кричал:
— Ну, что же ты, путешественник! Вставай, поднимайся, рабочий народ… Умывайся, собирайся!
А через десять минут, наскоро напившись в кухне чаю, приготовленного на газовой плите, выключив газ, заперев квартиру и отдав ключ дежурной лифтерше, папа и Петя уже стояли на улице с рюкзаками за спиной, поджидали автобус, который должен был заехать и отвезти их в аэропорт. Мальчик с нетерпением всматривался в конец пустынного и по-утреннему чистого переулка, низко и длинно освещенного все тем же желатиновым светом молодого малинового солнца. А вдруг они забыли? А вдруг они не заедут? Признаться, временами ему действительно хотелось, чтобы они не приехали. Им овладело то двойственное, тревожное чувство, которое так знакомо человеку, впервые уезжающему далеко из родного дома. С одной стороны, хочется поскорее уехать, оторваться наконец от привычной жизни, разом все кончить; с другой — делается чего-то страшно, предстоящая поездка кажется такой ненужной, такой неестественной. Для чего куда-то уезжать, когда дома все было так привычно, покойно, удобно, хорошо?
Петя еще никогда в жизни не летал на самолете. Сказать правду, он побаивался лететь. Но в этом он не мог признаться даже самому себе.
— Ну что же они не едут? — говорил мальчик с искусственным нетерпением. — Честное слово, мы, кажется, опоздаем!
— Небось! Не опоздаем! — говорил отец с веселой, снисходительной улыбкой. Он отлично понимал, что делается в душе его мальчика, и все же не мог отказать себе в удовольствии немножко поддразнить сына: — Что-то мне сдается, сынок, что ты немного того… побаиваешься. А?
— Честное пионерское!.. — с жаром восклицал мальчик.
Его лицо, умытое холодной водой, горело, как роза. Теперь ему и вправду казалось, что он ничуть не боится. Да и чего, собственно, бояться? Ведь все летают. Полетит и он. Но, когда вдруг в конце переулка показался по-особенному голубой автобус с двумя таинственными фонариками, розовато-синими, как медуница, у мальчика озябли руки. Он молча, как приговоренный, влез вместе с отцом в автобус. Несколько сонных пассажиров с портфелями и маленькими чемоданчиками равнодушно посмотрели на Петю, который неуверенно поворачивался во все стороны, задевая рюкзаком о скамьи. Мальчик почувствовал в этом равнодушии нечто в высшей степени зловещее.
Для того чтобы не показать своего беспокойства, Петя прошел вперед и сел недалеко от шофера, с преувеличенным вниманием прильнув к переднему стеклу. Автобус тронулся, и навстречу мальчику поплыли, как во сне, прекрасные улицы, розовые от утреннего солнца. На широком новом мосту еще не погасили фонари, и они висели в холодноватом воздухе двумя параллельными линиями, горбатыми, как коромысла. Никогда еще Петя не видел Москву такой грустной и такой прекрасной, как в этот тихий, свежий и пустынный час раннего июньского утра. Она плыла мимо него, такая знакомая, такая близкая и родная… Автобус миновал храм Василия Блаженного, который всегда вызывал в Петином воображении представление о громадном узорчатом блюде из сказок «Тысяча и одна ночь», с грудой волшебных плодов — дынь, винограда, груш, ананасов, кедровых шишек, наваленных до самого неба.
Проплыли Спасская башня с золотым ободком громадных часов, бело-розовая зубчатая Кремлевская стена и голубые ели перед ней, белые парапеты каменных трибун, Мавзолей Ленина.
За бронзовой дверью мерцала таинственная, бархатная тьма… Петя уже несколько раз побывал в Мавзолее. Прежде чем увидеть самого Ленина, мальчик сперва увидел прозрачное, но необычайно ясное, воздушное отражение Ленина в стекле высокой треугольной крышки. Ленин как бы лежал высоко в воздухе, ни к чему не прикасаясь, слегка повернувшись спящим лицом ко входу. Потом отражение Ленина вдруг внезапно исчезло, рассеялось, и Петя увидел уже настоящий гроб и настоящего Ленина в табачного цвета френче с орденом Красного Знамени в алой розетке. Одна рука Ленина была вытянута и плотно сжата, как будто крепко держала в кулаке карандаш, а другая легко и свободно, совсем как живая, касалась пальцами груди. И такая простота и вместе с тем такое величие были в этом родном уснувшем лице, что Петя замер на руках у отца и, не отрываясь, смотрел на Ленина до тех пор, пока его было видно…
Отражаясь в красных и черных гранитных и лабрадоровых плитах Мавзолея, автобус проехал через Красную площадь, и Красная площадь, и Мавзолей, и памятник Минину и Пожарскому, и голубые ели перед зубчатой розовой стеной Кремля, и алый флаг над знакомым куполом Совнаркома — все, все проплыло мимо мальчика и рассеялось, как утренний сон.
Автобус мчался по улице Горького. Многоярусный корпус новой гостиницы «Москва» со всеми его маленькими окнами, балкончиками, решеточками, арочками был тонко вызолочен солнцем. Возле запертых дверей метро собирались первые утренние пассажиры, и среди них расхаживал, покуривая, синий милиционер в белых перчатках. Дворники с сияющими на солнце бляхами мели тротуары. Гипсовая девушка в неподвижно развевающемся гипсовом платье воздушно летела в отдалении над кондитерской башенкой корпуса «Г».
Все это было знакомо мальчику с детства, все это было неотделимо от него, все это было он сам. И даже серебряная обертка шоколадки, втертая шинами в асфальт, так чисто сияла на солнце где-то далеко-далеко впереди, чуть ли не у площади Маяковского, словно была частью Петиной души. И видя, как этот сияющий кусочек серебра уплывает с глаз, мальчик почувствовал такую неопределенную сердечную тяжесть, что испуганно посмотрел на отца, как бы ища у него помощи и защиты против какой-то беды, нависшей над ним.
Но отец сидел, спокойно откинувшись на хрупкую спинку скамейки. Его новая фетровая шляпа была весело сдвинута на затылок. Ясен и чист был смуглый, слегка морщинистый лоб. А в мечтательно прищуренных, немолодых глазах блестели молодые карие искорки.
Петя особенно любил отца, когда у него было такое спокойное, веселое настроение. Отец не волновался. Значит, не было никаких оснований волноваться и Пете. И мальчик успокоился. Ему только ужасно хотелось узнать, о чем думает отец. Мальчик еще раз обернулся и пытливо заглянул в отцовские глаза. Но он ничего не мог в них прочесть, кроме того, что папе весело, спокойно, что он счастлив.
Петр Васильевич и вправду был счастлив в это чудесное утро. Он был по своей природе непоседа. Он очень любил путешествовать. Он часто говорил, что его всю жизнь «манит муза дальних странствий». Что это такое, Петя не очень понимал, но зато чувствовал великолепно.
Никогда не думалось Петру Васильевичу так хорошо, как во время путешествия.
Дорога еще только началась, а отец уже погрузился в мечты и воспоминания. Он искоса, рассеянно поглядывал в окно автобуса. Он видел то же самое, что видел его сын: Кремль, Мавзолей, метро, длинные многоэтажные корпуса домов на улице Горького. Но видел он это все совсем, совсем по-другому.
Мир, окружавший маленького Петю, был стар, потому что почти все в этом мире было старше мальчика. Мир, окружавший Петра Васильевича, был молод, потому что почти все вокруг было моложе его. Гораздо моложе его был Мавзолей Ленина, гораздо моложе его были метро, гостиница «Москва», улица Горького…
Погружаясь в воспоминания, Петр Васильевич так ясно видел на месте гостиницы «Москва» старый Охотный ряд с маленькими лавками битой птицы, рыбы, соленых грибов. Видение старой Москвы как бы просвечивало сквозь новые прямые проспекты, сквозь новые громадные дома — со всей ее купеческой суетой и теснотой, со всеми ее часовнями, колокольнями, памятниками, тупичками. И Петр Васильевич, щурясь в окно автобуса, не без тайной грусти думал о том, как много на его глазах уже изменилось в этом мире. Ему было грустно сознавать, что время идет, что он стареет и уже не за горами тот час, когда он сам превратится лишь в слабое воспоминание.
Однако эти меланхолические мысли ничуть не портили его прекрасного настроения. Наоборот, они даже как-то взбадривали. Несмотря на свои сорок пять лет, он чувствовал себя крепким, здоровым, почти юным. И сила жизни, особенно ярко горевшая в нем в это замечательное утро, как бы все время обещала ему впереди еще много нового, необыкновенного и прекрасного.
Между тем автобус въехал в ворота аэропорта, и очень скоро Петя и папа стояли уже на траве возле пассажирского самолета.
Мальчик чувствовал себя ничтожно маленьким рядом с этим громоздким и вместе с тем изящным воздушным кораблем, простершим над головой свое длинное широкое крыло. Петя стоял под этим суживающимся к концу рубчатым крылом как под крышей. Моторы работали. Пыльный вихрь бежал от винтов по траве, раскачивая и прижимая к земле цветы. Оглушенный шумом, Петя стоял рядом с отцом и крепко держался рукой за карман его макинтоша.
И вот они наконец летят.
3. Полет
Петя прильнул к окну и с крайним изумлением увидел внизу под крылом маленькую извилистую речку размером с садовый шланг, песчаный пляж и двух крошечных, хорошеньких лошадок посредине туманного луга. Тогда мальчик понял, что с ним совершилось величайшее чудо, к которому людям до сих пор так трудно привыкнуть. Замирая, он понял, что летит по воздуху над землей. И тут он сразу совершенно успокоился. Не только пропал всякий страх, но даже появилась легкая отвага. Мальчик до того осмелел, что даже встал с кресла и осторожно потопал ногами, желая убедиться, достаточно ли прочен пол. Пол оказался достаточно прочен. Было, конечно, чрезвычайно странно, даже жутко сознавать, что под этим прочным, но таким тонким полом, в сущности говоря, нет ничего. Пол держался ни на чем. Пол висел в воздухе. И вместе с этим полом высоко над землей висел Петя. Висел и двигался. Он мог висеть и двигаться, сидя в кресле. Мог висеть и двигаться стоя. Мог лечь, и тогда бы он летел лежа высоко над землей.