Созданы для любви: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

ЕСЛИ, – продолжал телевизор, – ТЫ ВИДИШЬ В ЭТОМ СМЫСЛ И ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО ТВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ – БЫТЬ РЯДОМ С ОТЦОМ, КОГДА ЕГО УЕДИНЕННАЯ ЖИЗНЬ ПОДОЙДЕТ К КОНЦУ, НА ЧТО, КАЖЕТСЯ, УКАЗЫВАЮТ НЕКОТОРЫЕ ТВОИ ПОСЛЕДНИЕ МЫСЛИ, ТО ПОСТУПАЙ КАК ЗНАЕШЬ. НО КАК ТОЛЬКО ОН УМРЕТ, В ЧЕМ БУДЕТ ТВОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ? КОГДА ТВОЕГО ОТЦА НЕ СТАНЕТ, ВОЗВРАЩАЙСЯ ДОМОЙ. ТЫ МОЖЕШЬ НАЧАТЬ СЛЕДУЮЩУЮ ГЛАВУ, ЗНАЯ, ЧТО С ЧЕСТЬЮ ПРОВОДИЛА ЕГО ДО КОНЦА ПУТИ И У ТЕБЯ БОЛЬШЕ НЕТ НИКАКОЙ ЛИЧНОЙ ОТВЕСТВЕННОСТИ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ ПОМЕШАТЬ ПОСВЯТИТЬ СЕБЯ ВЕЛИЧАЙШЕМУ МЕДИКО-ТЕХНОЛОГИЧЕСКОМУ ДОСТИЖЕНИЮ ВСЕХ ВРЕМЕН, НАД КОТОРЫМ ТЫ МОЖЕШЬ РАБОТАТЬ ВМЕСТЕ СО СВОИМ ВОЗЛЮБЛЕННЫМ СУПРУГОМ. ТВОРИТЬ ИСТОРИЮ – ЗАХВАТЫВАЮЩЕ! ДАВАЙ ЖЕ НАЧНЕМ НАШЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ! КРОМЕ ТОГО, ЭТО ПОМОЖЕТ НЕ СЛИШКОМ ПЕЧАЛИТЬСЯ О СМЕРТИ ТВОЕГО ОТЦА, ПОТОМУ ЧТО ОНА ОЗНАМЕНУЕТ НАЧАЛО НОВОГО РАССВЕТА В ОБЛАСТИ НЕВРОЛОГИЧЕСКИХ МОДИФИКАЦИЙ. ЕГО СМЕРТЬ СТАНЕТ ПОСЛЕДНЕЙ КОСТЯШКОЙ ДОМИНО, И ЕЕ ПАДЕНИЕ ПОЛОЖИТ КОНЕЦ УСТАРЕВШЕМУ МИРУ ЧАСТНЫХ МЫСЛЕЙ.

На экран вернулась свернутая кренделем женщина, чья голова ритмично двигалась вверх-вниз между ее же бедер. «Не знаю, как у тебя, Сара… – сказала она приглушенным голосом. – Но у меня от этого язык немеет».

«Думаете, мы хорошо справляемся или все-таки плохо?» – пробормотала другая в перерыве между двумя причмокивающими звуками.

«Я просто пытаюсь дожить до пятницы и не застрелиться, – сказала третья. С этого ракурса была видна только ее спина, но по голосу было понятно, что рот у нее очень широко открыт; она говорила, как пациентка одного из тех стоматологов, которые задают вопросы во время лечения. – Вылизываю себе дорогу к выходным».

Хейзел попыталась сложиться так же, как те женщины на экране, но у нее не вышло. Она разглядывала трещины на потолке и представляла, что он на нее падает. Она всю жизнь принимала плохие решения. Необратимо неправильные решения.

Низкий стон донесся из спальни ее папы. Это был не просто звук, а бесплотный коллаж людского страдания. Свежий коллаж, клей на котором еще не успел просохнуть.

Когда Хейзел была маленькой, мама взяла ее с собой в картинную галерею, и Хейзел очень удивилась, обнаружив, что большинство картин некрасивые. Раньше ее учили, что произведения искусства должны быть прекрасными – в этом был их смысл! «Мам, – позвала Хейзел, – как это называется, когда смотришь на что-то, в смысле, долго смотришь, как мы с тобой сейчас, а оно некрасивое? Мы ведь поэтому разглядываем вещи, да? Потому что они красивые. А что, когда смотреть неприятно, но ты все равно смотришь и думаешь об этом и все такое?» Она наблюдала, как густая бровь ее мамы приподнялась и опустилась; это движение всегда напоминало Хейзел вскрытие картонной коробки с молоком. «Когда ты смотришь на что-то неприятное и думаешь об этом? – переспросила мама. – Что ж, Хейзел, это называется реальность. Это называется Ж-И-З-Н-Ь».

Когда Хейзел вошла в спальню, папин рот был приоткрыт, как будто он пытался что-то сказать или сыграть ноту на духовом инструменте. «Ох», – вырвалось у Хейзел, когда она поняла, что видит. Она подбежала к нему и прислушалась, не прозвучит ли последнее слово или какой-то шум, шелест или шипение, с которым душа покидает тело. Вместо этого его безмолвные губы приоткрылись и замерли. Казалось, не жизнь покидала его тело, а смерть протискивалась между зубами.

– Пап? – позвала Хейзел.

Последние несколько недель он носил только халат, и теперь, лежа в нем между двумя куклами, выглядел как престарелый джентльмен-тусовщик, который только что умер от передозировки кокаина. Смертное ложе вышло более праздничным, чем она себе представляла. Почему-то ей всегда виделась плохо освещенная комната, полная пищащих аппаратов, больничная койка и папа, который кричал на санитара из-за того, что индейка сегодня была какая-то безвкусная. В середине тирады его лицо становилось ярко-красным, он хватался на грудь и обмякал.

– Я думаю, ты ушел красиво, папка, – сказала Хейзел. – Очень даже.

Затем она услышала неясные пищеварительные шумы и бульканье из-под одеяла, стаккато звуков охлаждающегося двигателя, который выключили после долгой поездки. Хейзел вернулась в гостиную и на душе у нее было странно. Нельзя сказать, что она была убита горем. Скорее смирилась с тем, что кульминация осталась позади. Ничто и никогда не казалось ей важным. Ее отец только что умер, но она не чувствовала никакого преображения, озарения и даже особой грусти. Она попыталась расстроиться от того, что не расстроилась.

Так, а теперь-то что? Она взглянула на часы: четыре с небольшим. Расклад отличный, у нее было двадцать часов до того, как Байрон узнает, что папа умер. Двадцать часов, чтобы придумать, что делать дальше. Ей нужно вернуться в Центр. Иначе все ее знакомые, о ком она может подумать, даже мимолетно, будут в опасности.

Но Хейзел не собиралась долго раздумывать. Вместо этого, она развернулась и уверенно направилась по коридору в ванную. Все казалось так легко, будто она репетировала это сотню раз. Как будто она упражнялась в суициде, чтобы, когда наступит время, лишить себя жизни с рекордной скоростью. Для начала она запила водой из-под крана полную банку тяжелых папиных опиоидов. Потом пошла на кухню и сделала пару пугающе жадных глотков дешевого виски, который ее папа любил пить. Он думал, что в обществе других мужчин его уважали за мощь этанолового амбре.

Если она умрет сейчас, то, возможно, другой загрузки уже не случится. Может, Байрон никогда не увидит последних минут ее отца и ее самой. Ей нравилась эта мысль: она как будто выкрала уединенную смерть для них обоих. Ей не хотелось возвращаться к Байрону, как бы восторженно широкая публика ни приняла «прорыв» их синхронизированных мозгов, для нее в этом не было бы ни радости, ни смысла. А Байрон будет преследовать ее до тех пор, пока она не вернется к нему или не умрет. Получите-распишитесь.

Хейзел забралась на кровать к отцу, устроившись между ним и Ди. Она сняла с кукол маски для глаз и надела одну на папу, а другую на себя. Прижиматься к папиному телу было неловко, но в каком-то смысле она была рада, что выдался такой шанс – пока он был жив, это было невозможно. По крайней мере, когда он был в сознании.

Он хотел умереть в уединении, но не совсем один, и Хейзел могла его понять – другие люди привносят свои собственные желания, потребности и печали туда, где и так слишком много чувств, – но остаться одному – слишком тяжело. Теперь с ними тремя у нее получилось то же самое: люди были рядом с ней, но и не были, ведь они входили либо в категорию «мертвых», либо «никогда не живших». Когда обезболивающие подействовали, ей стало казаться, что все это даже немного благородно. Как будто ее отец, будучи капитаном корабля для пенсионеров, решил, что тот должен затонуть, а вместе с ним и он сам, и все его творения, включая Хейзел, должны пойти ко дну. Она чувствовала себя так, как будто выполняла приказ и сознавалась в ошибках – она облажалась, и, видимо, стоило просто это признать. Его тело все еще было теплым, и глубокое эхо замедляющегося дыхания Хейзел, которое она слышала, прижавшись ухом к его груди, убаюкивало не хуже, чем могло бы его собственное сердцебиение. В его запахе была едкая резкость, которая напоминала о том, что все конечно: для нее было нормально уйти сейчас, потому что она растратила все запасы, включая кислород.

Она очень давно не валялась ни с кем в обнимку. Байрон вообще никогда не обнимался. Раньше, когда они еще занимались сексом, он скорее удерживал ее, чем обнимал, как родитель обхватывает ребенка перед прививкой, чтобы тот не дергался. Как будто должно произойти что-то плохое, и Байрон знал об этом, а она нет. Теперь понятно, в чем было дело.

Она вспомнила Ливера. Обхватить его руками было не совсем то же самое, что обниматься, – это было приятно, но он тоже был хладнокровным, хоть и не таким, как Байрон, и еще каким-то резиновым. Их объятия были больше похожи на то, как трутся друг о друга два сваренных вкрутую яйца, которые приплюснули друг к другу, закатывая банку.

Теперь Хейзел ощущала, как ее наполняет связующее тепло. Она знала, что дело в основном в наркотиках, которые вот-вот усыпят ее в последний раз, но она чувствовала, что неописуемо близка к своему отцу и бесконечно любима им – так, как никогда раньше. Может быть, общие гены их плоти обменивались ностальгическими байками, когда она к нему прижималась. Может быть, его мозг не был сентиментальным и не мог тепло попрощаться с ней, но его кожа и кости – могли.

Потребовались невероятные усилия, но Хейзел все же сумела поднять голову и снять маску с глаз, чтобы в последний раз взглянуть на отца в этой новой ауре родства, которая их окружила.

Но когда она сняла маску, она поняла, что все это время обнималась с Дианой. Между ее нижней губой и ключицей куклы протянулась тонкая струйка слюны; под этим углом Хейзел казалось, что она блестит и даже мерцает. Волосы Дианы уже не восстановились после инцидента в ванной, но одна из ее прядей показалась Хейзел уютным гнездышком, на которое можно положить отяжелевшую щеку. Она выглядела как голограмма другого, более доброго солнца. Как совершенно новая, безвредная форма огня, которую изобрели, чтобы младенцы с ней играли. «Прикоснись и почувствуй», – говорил огонь. Глаза Хейзел закрылись, она вдохнула, и ее наполнила радость, потому что волосы Дианы пахли гелем для душа с фрезией. Не худший вариант для последнего вдоха.

15

В любой другой день, сколько он себя помнил, идея записаться к Гоголю обратила бы Джаспера в бегство. Он до конца жизни подорвал бы основы своей анонимности, просто войдя в эти двери.

Он пришел, когда ему уже нечего было терять, готовый потратить все, что осталось от его сбережений. За дополнительную плату он смог записаться на прием в ближайшее доступное время – на следующий день – и всю ночь провел в дороге. Это была долгая, сбивающая с толку поездка. Несколько раз Джасперу казалось, что он заблудился. Фактически точка назначения находилась посреди поля и охранялась как крепость. По прибытии его проводили в зловещий беспилотный автомобиль, который отвез его к главному входу в основное здание.

Лечение, очевидно, будет дорогим. Недоступным для среднестатистического человека. Оператор объяснила, что они не раз организовывали сбор средств и благотворительные марафоны для помощи людям со средним уровнем дохода. Чего он ожидает от процедур?

Явно не того, что заставляет толпы людей выстроиться в очередь, чтобы пробежать пять километров.

Джаспер убедил ее, что оплатит все из своих сбережений. Оператор, ответственная за запись, сомневалась, стоит ли принимать его, когда первоначальное расследование показало, что у него нет материальных активов и трудовой книжки, но Джаспер заверил ее, что он готов заплатить за прием внушительную сумму по прибытии и внести предоплату за лечение наличными.

Здание, в котором располагалось диагностическое отделение, было как будто сделано из льда цвета стали. Его серебристая входная дверь казалась невероятно тонкой – как два сложенных вместе бритвенных лезвия. Входя, Джаспер не мог отделаться от ощущения, что его вот-вот разрежет на две части.

Его подозвала женщина, в руках у которой была папка с файлами: