Рок умер – а мы живем (сборник): читать начало книги онлайн

Чащин вспомнил вычитанные в Интернете слова Сергея о свободе творчества, хотел уже процитировать их, но передумал. Во-первых, не помнил дословно, да к тому же – хоть и привык уже почти каждый вечер в будни, а в выходные чуть ли не утром приезжать сюда, подключать гитару, извлекать из своего «Джипсона» музыку, искать новые мелодии, но всё же какая-то часть его была рада, что в группе назрел раскол, и эта небольшая, но здравомыслящая часть убеждала: помолчи, пусть ругаются, тебе это на руку, вернёшься в привычную колею…

Возле лифта столкнулись с полустариком в серо-зеленом плаще.

– Хотел поблагодарить, – осторожно обратился он к Чащину.

– За что?

– Ну, что мать помогли мою… Спасибо.

– А, да. И как она?

– Померла.

– Гм… соболезную.

– Даже в палату не стали класть. В коридоре… Двое суток полежала под капельницей, и всё…

Подошёл лифт, дверцы, поскрипывая, расползлись в стороны. Сосед отступил, пропуская парней, но Димыч неожиданно придержал Чащина.

– Езжайте. Нам тут надо ещё… – И когда дверцы сомкнулись, искренне жалобно предложил: – Давай долбанём сегодня. Я сбегаю. Надо, Дэн, хреновый совсем день получился. Сам же видишь.

Чащин полез за деньгами.

…Первую рюмку выпил, чтоб расслабиться, пригасить неприятное ощущение от сегодняшней, может, последней, репетиции. Потом ещё рюмку-другую за компанию с Димычем, а дальше – уже автоматически. Водка пилась легко, не обжигая горла, и, кажется, не пьянила.

В отличие от предыдущих вечеров, Димыч был молчалив. Сидел сгорбившись, смотрел в стол, какой-то постаревший, бессильный. Типичный мужик тридцати с лишним лет.

Старенький Philips крутил составленные Димычем сборники песен советского рока. Многое у Чащина прочно стёрлось из памяти, но теперь, услышав первые же ноты, он тут же вспоминал и название группы, и слова, обстоятельства, при которых впервые эту песню услышал… «Я самый плохой, я хуже тебя, я самый ненужный, я гадость, я дрянь. Зато я умею лета-ать» [13]. Группа «Звуки Му», услышал весной восемьдесят седьмого года во время их с Димычем поездки в Красноярск… «Настал момент, я на свет появился. Настал момент, на работу пошёл. Настал момент, я семьёй обзавёлся. Настал момент, и что же сказать?.. Всё я сказал» [14]. Группа «Дети». Услышал в начале восемьдесят девятого по телевизору в программе «Взгляд»… «Рубцы не заживают так долго, ещё одно сердце горит в полный рост. Звезда интернационального долга в солнечный день украсит погост» [15]. Группа «Алиса», июль восемьдесят восьмого, акустический концерт в Питере. А в девяносто шестом Чащин очень ждал, мысленно просил эту песню, наблюдая по телевизору за акцией «Голосуй или проиграешь». Она, эта песня, от которой когда-то плакали прошедшие Афган парни, могла оправдать рекламу Кинчевым действующей власти – он мог выразить протест против того, что делалось тогда в Чечне. Но он предпочёл (или ему велели) петь другое; он вообще словно забыл, что такая песня у него есть… А вот – «Нам по двадцать семь лет, и всё, что было, не смыть ни водкой, ни мылом с наших душ»… группы «Крематорий». Казалось, эту песню Чащин знал всегда. Он рос вместе с ней, менялся, как менялись в ней слова – вместо «тупиц» появилось более смелое «мудил», вместо «двадцать семь» – «тридцать уже»… Но навсегда, наверное, остался эпизод: застава, осень девяностого года, второй час строевой подготовки после ужина, и вместо положенной боевой песни Чащин заводит эту, разбивая слова на удары сапог по асфальту:

Он запел от злости, понимая, что сейчас зампобою Пикшеев начнёт визжать, угрожать нарядами и наверняка ещё продлит строевую, за что ему, Чащину, наверняка попадёт от парней. Но, к его удивлению, несколько голосов в колонне подхватили:

И Пикшеев, поняв наконец, что песня не та, взвизгнул:

– Отставить! На месте стой! Р-раз, два… – Затем несколько угроз и: – Ш-шагом м-марш. Песню запе-вай!

И тут же другой боец начал глухо басить:

В тот вечер они маршировали часов до двенадцати, никак не желая запевать одну из разрешённых песен про пуговицы в ряд или бдительного пограничника. Их отпустили спать только тогда, когда стало понятно – из-за этой строевой может полететь весь распорядок службы…

– Завтра к Сергею пойду. Поговорю. Что-то совсем не в ту сторону движемся, – горестно говорил Димыч. – Так вообще действительно круче, чем при коммунистах, цензура будет… Если этим Андреям волю дать.

– Сходи, – качал головой Чащин. – Кстати, можешь на его же слова сослаться. Я в Интернете вычитал…

Димыч оживился:

– Какие?

– Что-то вроде, что не надо строиться в колонны… Яркое слово там… Да, заединщиков. Не строиться в колонны заединщиков, а идти своим путём.

– Во, правильно! – Димыч наполнил рюмки. – Конечно, всё подряд нельзя приветствовать и принимать, но и ограничения ставить тоже нельзя. Согласись. Хотят какую-то «Машину времени» из нас состряпать. Чтоб безопасно, правильно, всем симпатично. А я – не хочу. Помнишь, как Троицкий про Макаревича и Майка когда-то сказал: «Легко быть умным и серьёзным. Легко и надёжно. Но трудно быть искренним. Трудно показать самого себя». И Майк показывал, когда было опасно, а Макаревич начал, когда можно. Я хочу показать своё поколение. Оно ведь почти поголовно обывателем стало! А мы совсем для другого историей были предназначены.

– Ты уже говорил об этом, – напомнил Чащин.

– Да… Но не могу я не говорить. Я потому сюда и приехал – сказать, проорать. И меня какие-то мальчики московские будут учить, что можно, а что не надо… Ох, как всё… Давай накатим. Не могу…

Чокнулись, выпили. Отщипнули мяса от остывшей курицы гриль.

– Я, Дэн, понимаешь, только не смейся, – тихо и доверительно заговорил Димыч, – как Майк хочу. Он наш учитель ведь, из-за него мы и рок с тобой полюбили. И тем более пообещали… Помнишь?

[13] Пётр Мамонов, «Серый голубь».

[14] Пётр Струков, Роман Капорин, «Всё я сказал».

[15] Константин Кинчев, «Завтра может быть поздно».