– Знаете? – голос хозяйки оживился. – Откуда?
– Ну как… Новости смотрю, везде сообщают, что повышение…
– Вот-вот, Денис Валерьевич, страшное повышение. И на коммуналку, и уже на продукты, на лекарства, проезд… На всё. И хочу вас предупредить. – Молчание; Чащин ждал: – В общем, я вынуждена повысить стоимость аренды. Вы уж меня простите, Денис…
– На сколько?
– Я думаю… Сто долларов вас устроит?
«Две тысячи восемьсот», – перевёл мысленно Чащин в рубли. И вслух:
– В принципе, да. Но, может быть, с марта?
– С марта? – Хозяйка, видимо, тоже что-то подсчитывала. – С марта… Хорошо. Только в этом случае за январь и февраль уж попрошу вас самому оплатить все коммунальные платежи.
– Да, да… Я согласен, Лариса Константиновна. Да.
Метро «Авиамоторная» это, конечно, не центр, но и совсем, судя по карте Москвы, не окраина. А на самом деле… Вот отошли от станции на пару сотен метров – и будто оказались за городом – пустыри, переходящие в чахлые рощицы, полуповаленные заборы из бетонных плит, железнодорожные пути, ржавые кузова грузовиков…
Димыч шагал впереди, крепко ступал по раскисшему снегу, часто подносил ко рту бутылку «Старого мельника»; за его спиной покачивалась гитара в дерматиновом истёртом чехле. Чащин отставал, обходя лужи и грязь, то и дело поправлял лямки своего чехла и удивлялся неудобству передвижения с гитарой; оглядывался по сторонам, запоминая дорогу, ориентиры.
Улица была кривая, с разбитым асфальтом, какая-то неживая. Словно из компьютерной стрелялки. И название такое, что, кажется, если задумаешься над его происхождением, то очень быстро спятишь, – Пруд Ключики… Увидев первую табличку, Чащин подумал – ошибка, чья-нибудь шутка. Но потом на глаза попалась ещё одна табличка с этим «Пруд Ключики», ещё, ещё…
Шли долго. Пруд Ключики незаметно превратился в Андроновское шоссе. В конце концов Чащин не выдержал:
– Слушай, я уже притомился! Куда ты меня тащишь вообще?
Димыч глянул на бумажку:
– Скоро уже. Андроновское шоссе, восемнадцать.
– И что там?
– База.
– Овощная?
И он почти не ошибся – база для репетиций находилась в закопчённом и потрескавшемся здании на территории какого-то погибшего предприятия. Правда, чем-то здесь ещё всё-таки занимались – то ли холодильники чинили (повсюду валялись грязно-белые эмалированные корпуса), то ли варили ограды для могил (заготовок для них тоже было полно).
По скрипучей деревянной лестнице Димыч с Чащиным поднялись на второй этаж, отыскали дверь с надписью «DOORS». Вошли.
Андреи сидели возле письменного стола без ящиков и пили пиво. Противно пахло креветками.
– Хай! – поздоровался Димыч, оглядываясь. – Норма-альное место!.. А розетки-то есть?
Комната была большая, квадратная. В углу – неполная, без бонгов и с одним альтом, барабанная установка, у окна – стол и стулья, и ещё несколько стульев вразброс. В противоположном от барабанов углу находились допотопный, но когда-то дефицитнейший аппарат Tesla и чёрные громоздкие мониторы без обозначения фирмы… На стенах – несколько постеров, по которым угадывались музыкальные вкусы хозяев базы: «Айрон Мэйден», «Эй-си – ди-си», «Кисс», «Деф леппард», «Блэк сэббэт»… Поклонники хеви-метала, в общем. У таких с сибирским панком совсем мало общего, как не раз когда-то убеждался Чащин. Они даже физически не могут панковские аккорды брать. Пальцы, хм, не так устроены… Да и сам он, честно говоря, вряд ли так, с ходу вспомнит те мелодии, что играл десять лет назад.
– Падайте, парни, – кивнул один из Андреев на стулья, – немного хлебнём. Креветки, жалко, остыли.
– Слышали новость? – разливая из двухлитровой бутыли пиво в пластиковые стаканы, спросил второй Андрей. – Сегодня молодняк из «Единой России» похороны Дмитрия Олеговича устроил. С венками…
– В смысле?
– Ну, прошли по Тверской, прямо под окнами Думы – портрет его в траурной рамке, сырая курица на подушечке. По REN TV показывали.
– Ур-роды, – подключился первый Андрей, – люди голодают без лажи, а они стебаются.
Димыч расстроенно вздохнул: