Рок умер – а мы живем (сборник): читать начало книги онлайн

И Махно, быстро подавив сомнение, стал подсчитывать:

– Так, полотна больше семидесяти на пятьдесят оценим в лимон… нет, лучше в восемьсот тыщ… лимон – пугающая цифра… А поменьше – в шестьсот. Если будут покупать хотя бы по одной в неделю…

Появление компании встревожило персонал «Жарков». Охранник поднялся со стула. Продавщицы – одна молоденькая, похожая на неопытную экскурсоводшу, другая в годах, но молодящаяся – нахмурились.

– Добрый день! – почти вскричал Мышь, широко улыбаясь.

Молоденькая кивнула в ответ и улыбнулась коротко, заученно-вежливо. А та, что постарше, сдвинула брови ещё сильнее. Спросила:

– Что желаете? – В голосе тревожное удивление, ни грамма любезности; да и какая любезность к пяти как попало одетым молодым алкашам, вдобавок нагруженным непонятными размалёванными фанерками и холстами…

– Что желаем? – переспросил Мышь уже деловитым тоном. – Желаем сдать для выставки-продажи вот эти произведения. – И положил на стекло прилавка те картины, что держал в руках.

Минуты две продавщицы непонимающе смотрели на них. На одной – ряды бетонных, с ржавыми воротами, гаражей, на не убитых колёсами и маслом клочках земли желтеют одуванчики, на другой – полутёмная лестница и наклеенные на холст маски из папье-маше, на третьей полуразрушенная кочегарка в виде руин средневекового замка, на четвёртой натюрморт – роза, вставленная в бутылку из-под «Русской»… И по технике, и по сюжетам совсем не то, что висело на стенах «Жарков». На стенах – прекрасные виды сибирской тайги, задумчивых горных озёр с непугаными гусями, садовые цветы в вазах; самое смелое – фантазии на темы наскальной живописи местных членов Союза художников Капелько и Ковригина или откровенный кубизм Смертенюка.

– Гм, – растерянно взглянула наконец на Мыша молодая. – Вы это серьёзно?

– А как же! Что здесь необычного? Автор принёс свои работы…

Серёга, Шнайдер, Димыч и Чащин стояли позади Мыша и держали картины изображением к женщинам, а за их спинами нервно переступал с ноги на ногу охранник, готовый при первом же признаке скандала вступить в борьбу.

– Ну так как? – теряя терпение и потому наглея, спросил Мышь. – Куда? – Оглядел плотно занятые картинами и гобеленами, всяческой бижутерией стены, заметил полосу, высотой с метр, возле пола. – Вот есть свободное место. Очень удобно. – И улыбнулся неожиданно совсем по-детски, обезоруживающе чисто. – Давайте? Можно? Недели на две…

– Да вы что?! – встрепенулась пожилая продавщица. – Издеваетесь?

Серёга пихнул Чащина углом подрамника:

– Я ж говорил – чушь. Надо было сидеть и пить… Зачем-то выползли.

А Мышь, уверенно и не спеша, оценивающе кривя шею, подошёл к стене и стал расставлять картины вдоль плинтуса.

– Вы их бросаете? – вроде бы даже с сочувствием спросила молодая.

– Я их выставляю. Здесь они будут ждать покупателя. Ребята, давайте.

– Извините, но мы будем вынуждены удалить это за пределы салона!

И тут охранник, поняв, что пора действовать, взял одну из картин, сунул её обратно в руки Мышу:

– Хорэ. Вам ясно сказали. Очистите…

Мышь скакнул в центр зала, постоял, словно выбирая, что делать дальше, и швырнул своё детище на пол.

– Всё! Всё, бля, уезжаю! Не могу больше, всё! В Омск! В Норильск! Заебало…

Выскочил из «Жарков» и исчез. На квартиру Махно больше не приходил, на телефонные звонки не отвечал.

А через два дня пришёл бывший трэшер, а теперь продавец игрушек на рынке, Вовка, когда-то звавшийся Каркасом, сообщил:

– Ванька умер, – полез дрожащей рукой за сигаретами.

…Знакомые Мыша сидели в большой беседке на территории детского сада. Старались вести себя тихо, чтобы сторож не выгнал. Идти больше было некуда, а место удобное – мышовская четырехэтажка через улицу. И не так холодно под какой-никакой, но всё-таки крышей.

В основном парни – Джин, Сид, Мочегон, – девушек в их тусовке никогда не было много, да и те, что отваживались с ними какое-то время дружить, повыходили замуж, одомашнились. Но вот, заметил Чащин, Лена Монолог, некрасивая, но душевная девушка, фанатка «Калинова моста» и Джима Моррисона, обычно неостановимая говорунья; а в стороне от всех скрючилась на скамейке и плакала Юля, которую Мышь долго и почти безответно (с её стороны иногда – то ли симпатия, то ли жалость) любил. Плакала она то тихо, почти неслышно, то завывая, задыхаясь от рыданий.

Пришедшим налили по полстакана портвейна. Выпили молча – любые слова казались не теми, не настоящими. Не знали ещё, как вести себя, когда кто-то умирает, тем более не старый, а кто младше многих из них, с кем совсем недавно разговаривали о важном, звонко чокались, с кем, казалось, они долго-долго будут вместе мучиться в этом родном, но ненавистном городишке. И вот вдруг этого человека не стало.

Сели к остальным, закурили. Вздыхали, горестно покачивали головами, разливали в пластиковые стаканчики дешёвое невкусное вино и глотали его, судорожно двигая кадыками… Иногда прибредал новый, шёпотом спрашивал: