Позже Лидочка не могла себе объяснить, какой черт дернул ее за язык! За секунду до этого она и в мыслях не имела подобной дерзости. И, совершив этот глупейший шаг, Лидочка даже не сообразила сразу, что наделала.
— У какого лейтенанта? — тихо спросил Петрик.
— У Шустова.
— Когда?
— Вчера. В поселке. Они их нашли. Тридцать пять тысяч. Осетров закопал их.
— А ты откуда узнала?
— Шустов сказал. Тридцать пять тысяч. В жестяной банке.
— Почему Шустов сказал?
От двери раздался голос Сони. Ее было почти не видно за прикрытой дверью.
— Шустов к ней неровно дышит.
— Помолчи, — приказал Петрик.
Он поднялся, подошел к окну, он думал.
— А где была закопана жестяная банка? — спросил он.
— Не знаю. Откуда мне знать. Шустов сказал, что была банка и в ней тридцать пять тысяч.
— Нет, — сказал Петрик. — Я тебе не верю. Я ятвягам верю. Я верю, что Осетров сам искал деньги, потому и приехал на дачу, чтобы их найти. Думал, что Алена их там припрятала. Потому и приехал. А не для того, чтобы от милиции скрываться. От милиции так не скрываются, а ради бабок он уже женщину убил, значит, он на все пошел бы.
— Вот и не признался, — сказала Лидочка.
— Нет, не верю. Деньги у тебя.
— А может, их Татьяна Иосифовна нашла? — спросила Соня из-за двери.
— Она бы не стала Лидии Кирилловне говорить. Она бы никому не сказала! Она бы уже на дороге в Израиль находилась, кем мне быть!
Гоша засмеялся.
— Гоша, — попросил Петрик, — будь дружок, покажи этой суке все, что ты умеешь делать.
— В Израиль, — повторил Гоша. У него были прижатые к голове уши и подбородок, убегающий, как у Габсбургов. — Петрик, дай мне ее трахнуть, — попросил он, как будто попросил купить мороженого. — Дай я ее потяну!
— Ой, не надо! — испугалась Соня. — Ой, не надо, мальчики!
— А что, — сказал Петрик, — это идея. Давай.
— Не надо! — завизжала Соня.
Петрик, почти не оборачиваясь, — угадал, куда бить, ударил ее в висок. Соня сползла вниз по двери — толстые руки были растопырены, как у старой куклы.
Гоша рванул к себе Лидочку, от него пахло чесноком, он упал на диван, подмял Лидочку и стал рвать на ней свитер — было тяжело, вонюче, нечем дышать… и страшно… Ей хотелось утешить себя, что у него не получится, он не сможет… это все бред, это снится, — но у Гоши были каменные руки — можно было лишь царапать их — трещала материя, и Петрик, она на мгновение, крутя головой, увидела, как он улыбается, глядя вниз, и с удовольствием закуривает…
Лидочка понимала, что она должна успеть все сказать — сказать прежде, чем Гоша изнасилует ее.
— Я скажу! — закричала она.
— Что?