— Неважно. За границу.
— Границ теперь много.
— Границ теперь много, — повторил Петрик. — Зачем спрашивали?
— Осталось четыре часа. Вам пора уже собираться.
— Пора. А я теряю на вас время.
— Тогда я объясню. Честно. Потому что надеюсь, что вы мне не соврали.
Петрик вдруг обиделся.
— Погоди! — приказал он. Он дотянулся до двери в коридор. Толкнул ее и громко спросил телохранителя: — Гоша, во сколько рейс?
— Четырнадцать сорок две. Люфтганза.
— Вот это лишнее, — заметил Петрик. — Когда тебе задают вопросы, то отвечай на вопрос, а не про Люфтганзу.
— Так ты же сказал, когда рейс?
— Ты бы еще номер сказал.
— Семнадцать тридцать два, а что?
Петрик закрыл дверь и сказал, цитируя какой-то фильм:
— Видите, с какими людьми приходится работать.
Он снова опустился на стул и деловито спросил:
— Зачем задавали вопрос?
— Потому что я рассуждала, — сказала Лидочка, — говорить про деньги или не говорить.
— И что рассудила? — Разговор стал совсем уж мирным.
— Если бы рейс, скажем, завтра или сегодня ночью, — я бы предпочла рискнуть.
— В каком смысле?
— Чтобы вы пытались из меня выбить информацию о деньгах. Может быть, вам бы это не удалось. И пришла бы милиция. Или кто-то еще. Мы не в джунглях.
— Мы в джунглях, — печально возразил Петрик. Но глазенки у него зажглись жадной надеждой.
— Если бы самолет был завтра, вы бы меня убили, как только я сознаюсь.
— Почему? Мы никого не убиваем.
— Вы еще можете изображать справедливый гнев?
У Петрика не было чувства юмора. Он очень рассердился, и даже рука сжалась в кулак.
— Успокойтесь, — сказала Лидочка. — Вам нет нужды меня убивать. Потому что до самолета осталось всего ничего. Свяжите меня, и дело с концом.
— Значит, скажете, где бабки?
— Вы должны были давно догадаться. Я знаю, где они. Они у лейтенанта Шустова.