— Вот зачем вы стали отращивать эспаньолку! Хочется в большую политику? — Сергей засмеялся, а Фрей, прикрываясь кружкой, отступил в коридор и оттуда, из сумрака, крикнул:
— Вы еще пожалеете, что позволяете себе иронизировать! Я ничего не прощаю.
К удивлению Лидочки, Сергей произнес фразу, что вертелась у нее в голове:
— На улицу его сейчас выпускать опасно. Его поставят на БТР, чтобы он призывал к новой революции.
Лидочка засмеялась, потом решилась спросить:
— А как он к вам попал?
— Он давно здесь живет, — сказал Сергей. — Я сам его отыскал, когда вернулся из ссылки. И хорошо, что успел — он бы там погиб.
— Где?
На этот раз ворвавшийся в комнату Фрей был ужасен: красный, потный, клочки пегих волос дыбом из-за ушей, он держал, замахнувшись, кружку. Та вздрагивала, готовая полететь Сергею в голову.
— Я прошу, умоляю, требую, наконец, прекратить эти грязные сплетни, которые не делают вам чести, товарищ!
— Здесь решаю я! — воскликнул Сергей, пытаясь подняться и поводя в воздухе костлявым указательным пальцем.
— Ах ты! — Фрей запустил-таки кружку в своего благодетеля, а тот, потеряв с возрастом реакцию, не успел отклониться, и кружка, пролетая в угол комнаты, обдала его горячим кофе.
Сергей зажмурился, отшатнулся, а Фрей петухом закричал:
— Так будет с каждым, кто осмелится поднять руку!
И кинулся прочь из комнаты.
К счастью, Сергей не обжегся. Он открыл створку платяного шкафа и, зайдя за нее, достал чистую сорочку. Раздеваясь, он говорил:
— Ошибочно думать, что жизнь — это линия, подобная пологой волне. Будто человек растет, умнеет, а потом медленно или быстро катится под уклон, к смерти. На самом деле физиологически каждый из нас стремится к замкнутому кругу. Недаром народная мудрость придумала выражение: впасть в детство.
Сергей повесил мокрую сорочку на дверцу шкафа и принялся надевать другую. Лидочка его не видела, лишь порой над дверцей взлетал рукав сорочки или проплывала сухая рука старика.
— Я утверждаю, что старость — это неудачное повторение детства. Порой мне смешно глядеть по телевизору на древних аксакалов, которых сажают в первом ряду национального митинга как свидетельство коллективной политической мудрости. Чепуха! Лучше посадите там детский сад. Эти старики уже в молодости были самыми глупыми в ауле или кишлаке, а в зрелости стали ничтожествами — иначе бы им не укрыться от жестокой судьбы, не выжить. Они были серенькими и уцелели. А теперь в них не осталось ничего, кроме старческого чревоугодия и желания запретить все, что им недоступно.
Сергей выглянул из-за дверцы. Он застегивал сорочку.
— Если мы примем мой тезис как основание для гипотезы, — продолжал он, лукаво улыбаясь, — то любопытно поискать, нет ли реальных средств помочь человеку снова стать младенцем не только в частностях, но и в целом.
— Зачем? — спросила Лидочка.
— Во-первых, потому что это интересно. То есть научно. Во-вторых, это поможет бороться с некоторыми болезнями, например…
— Вы шутите! Признайтесь, что вы шутите.
— Разумеется, каждый биолог закричит, что это — чепуха! А я останусь при своем мнении.
— Но почему?
— Потому что такой феномен я планомерно искал несколько десятков лет, наблюдал и фиксировал.
— И в чем же он заключается?
— Как ни странно, я в самом деле нашел гормон, ответственный за этот процесс. Итак, я знаю, что явление существует, я знаю, чем оно вызвано, но, правда, мои возможности этим и ограничиваются…
— Кроме того, вы научились взглядом разгонять облака и заряжать воду в реке Волге, — съязвила Лидочка. Она не выносила шарлатанов, которых столько развелось вокруг, и сочла слова Сергея изысканной, но далеко зашедшей шуткой.