Перестройка как русский проект. Советский строй у отечественных мыслителей в изгнании: читать начало книги онлайн

В конце концов, даже Сталин видел, что ленинская идея союза национальных республик с конституционным правом выхода из него может привести к распаду исторической России, а потому предлагал принцип автономизации в противовес ленинской идее федерализации. Но даже когда и республики Прибалтики, и республики Закавказья вышли из состава СССР, я, вместе со значительной частью московской интеллигенции, объединявшейся летом 1991 года, вокруг Александра Яковлева для создания на преобладающей части СССР целостного демократического государства, верил в возможность простой замены идеологической, коммунистической легитимности СССР легитимностью исторической, подкрепленной демократическими свободами.

Да, советский человек в массе не был готов к демократии, не был готов ко всем процедурам, связанным с электоральной демократией. Но надо осознавать: сам тот факт, что перестройщики, вся московская интеллигенция в подавляющем большинстве исповедующая ценности шестидесятничества, настаивали на немедленной демократизации общества, настаивали, как Андрей Дмитриевич Сахаров, на полном и ускоренном демонтаже советской системы, означает, что и с мозгами наших властителей дум было не все в порядке. Наша демократически настроенная интеллигенция, как выяснилось, мало что знала об обществе, которое она стремилась облагородить своими реформами, мало что знала о современном мире, куда она хотела привести демократизированный СССР, и не отдавала себе отчета о травмах своего собственного ума, собственной души. К концу советской эпохи не оказалось элиты, укорененной в своей истории, в своем народе, элиты, обладающей здравым смыслом и элементарным чувством ответственности.

Обвинение в помрачении или в порче ума я целиком отношу и к себе, ибо я, как радикал, настаивающий на отказе от коммунистической легитимности России, как все, не понимал, не видел казалось бы очевидных вещей. Честно говоря, я взялся писать этот текст о нашей странной контрреволюции чтобы, пока я жив, могу работать и худо-бедно мыслить, воспроизвести, описать те штампы, шаблоны, которые сидели в моих мозгах и были характерны для многих представителей советской, московской интеллигенции семидесятых – восьмидесятых.

Горбачев искренне верил, что мы, так называемые «творчески мыслящие марксисты», что-то знаем, что-то умеем. Он думал, что беда социализма от того, что он не умеет использовать таланты и дарования творчески мыслящих людей. Кстати, точно так думали и архитекторы пражской весны, которые были социалистами по убеждению и искренне хотели совершенствовать социализм. А мы, как оказывается, и марксистами не были, и не очень хорошо представляли, чего на самом деле хотим от будущего. И, самое главное, не имели ни малейших представлений о реальном советском человеке. Как выяснилось, мы мало чем отличались от наших предшественников, от российской и левой, и либеральной интеллигенции начала XX века, которая хотела только одного – увидеть при своей жизни, как рухнет надоевшее всем самодержавие.

И никого, абсолютно никого в нашей среде не волновало, что будет со страной потом, после того, как рухнет самодержавие. Многим из нас, в том числе и мне, тоже хотелось при жизни увидеть, как рухнет советская система, которая, я был убежден, была ненормальным, противоестественным обществом. Правда, ни я, ни многие мыслящие подобным образом не задавали себе очевидный вопрос. А есть ли гарантии, что из этого ненормального общества получится нормальное? Может быть, лучше не трогать то, что худо-бедно работает? Но больная страсть к разрушению ослепляла, подавляла мысль.

По крайней мере, теперь понятно, что Горбачев, которого тогда, в конце восьмидесятых, обвиняли в нерешительности, медлительности, который, кстати, выступал против тотальной приватизации государственной собственности, был куда «компетентнее», чем лидеры демократии, мечтающие в пятьсот дней обновить коммунистическую экономику страны. По крайней мере, Горбачев, как мне известно из бесед с ним на эту тему в январе 1992 года, прекрасно понимал, видел, что тотальная приватизация приведет к тотальной коррупции и резкому расслоению общества. Как он говорил, «крестьянин не готов и не хочет быть собственником земли».

Я сейчас осознаю, что моя программа постепенной реставрации старой, как я любил говорить, «разрушенной большевиками России» была столь же утопична, сколь и программа моих противников-либералов, призывающих к строительству в России гражданского общества с «чистого листа».

Мы были, как теперь выясняется, обречены на катастрофу, к которой вели и низкая политическая культура масс, способствующая политическому успеху шарлатанов или «шантрапы», и порча ума подпольного советского интеллигента, смотрящего на мир из своего подцензурного «далека».

Трагедия состоит в том, что у нас не было не только народа, готового к созидательным преобразованиям, но и поводырей, отдающих себе отчет, с какой страной они имеют дело и способных осуществить плавный, безболезненный, по необходимости постепенный уход от дряхлеющей советской системы. Проблема не только в том, что у нас после семидесяти лет коммунистического строительства не осталось национальной элиты, не только осознающей национально-государственные интересы, но и способной их защищать. Проблема состояла еще и в том, что после семидесяти лет марксистско-ленинского воспитания масс у нас не оказалось гуманитариев в полном смысле этого слова, людей, способных видеть, чувствовать социальную ткань как она есть, соотносить свои декларации с интересами, потребностями ныне живущих людей. Отсюда и возникает задача, которую я попытаюсь решить в ходе дальнейшего исследования, задача сравнения логистики дореволюционного российского обществоведения с логистикой советского обществоведения. Только один пример. Я видел, кстати, один из немногих так называемых «звезд перестройки», что идея суверенитета РСФСР взорвет страну, приведет к окончательному и бесповоротному распаду СССР, но я не видел, что декоммунизация СССР как раз и провоцирует идею суверенитета РСФСР.

Я не видел или не хотел видеть, что в СССР нет той политической силы, которой было бы на самом деле жаль старую Россию, кто бы мог, стремился при имеющихся условиях хоть что-то воссоздать из старой русской, дореволюционной жизни. У нас не было настоящих правых консерваторов, которые, к примеру, освободили от социализма Польшу. Понятно, что легко открыть доступ ко всей запрещенной советской властью белогвардейской литературе, легко переиздать классиков русского идеализма. Легко при желании освободить храмы от мусора, открыть новые приходы. А дальше? Кто будет обустраивать русскую Россию? Бывшие советские люди, члены КПСС, которые, как сейчас уже стало очевидно, под возрождением России понимают возрождение ценностей советской эпохи. И есть опасность, что присоединение Крыма к России только ускорит процесс полной и окончательной реставрации и советского образа мысли и советского образа действий. Раньше мы насиловали факты во имя торжества коммунистической идеи, сегодня мы дружно насилуем факты, отворачиваемся от истины, от правды во имя победы русского патриотизма. И складывается впечатление, что русские люди уже полностью и окончательно устали от праздника Правды, который им подарила перестройка, что сегодня им больше по душе пленяющая ложь.

Как известно, все шестидесятники, которые уже с 1989 года стали ударной силой революционных перемен и окончательно вышли из-под контроля Кремля, не любили старую Россию или, как говорил Булат Окуджава, им «не было жаль старой России». Я каждую неделю на заседании общественного совета «Московских новостей» встречался со всеми ведущими лидерами, кумирами перестройки, с Егором Яковлевым, Галиной Старовойтовой, Юрием Черниченко, Юрием Рыжовым и своими ушами и глазами мог убедиться: им всем, как представителям социалистической, советской интеллигенции было абсолютно чуждо, даже враждебно все связанное со старой Россией: и РПЦ, и православная культура, и героика русских Побед, и российский патриотизм, и конечно же, традиции российской державности.

Не все члены общественного совета «МН» были, как Галя Старовойтова, сторонниками распада СССР. К примеру, и Егор Яковлев, и Александр Гельман, и Лен Карпинский, независимо от политической конъюнктуры, как я точно помню, с иронией относились к идее суверенитета РСФСР. Но абсолютно все члены Совета, кроме меня, равнодушно или даже враждебно относились к идее возрождения православия и религиозного сознания. Это здесь, на одном из заседаний общественного совета «МН» Галя Старовойтова заявила: «после того, как будет покончено с коммунизмом, необходимо покончить с РПЦ».

Как известно, новое западничество, которое оттачивало свою идеологию на страницах «ДР» в 1990–1991 годы, полагало, что новая, демократическая Россия ничего, абсолютно ничего не может взять из старой, дореволюционной России.

После семидесяти лет существования советской власти, в результате которой сменились три поколения людей, не могло быть какой-то силы, кровно заинтересованной в классической реставрации, в последовательной контрреволюции. Такой, правда, слабой силой, несущей в своих сердцах идею реставрации православной Руси, были активисты НТС. Но они были вне России, и их авторитет был подорван сотрудничеством с ЦРУ, а в прошлом – с Гитлером. Александр Исаевич Солженицын со своим классическим белым сознанием и своим контрреволюционным сознанием был исключением.

Да и то, он появился в России в 1994 году, когда свадьба была сыграна, когда невеста была отдана в руки тех, кто никогда не жалел о старой России, кто люто ненавидел все, что связано с русским духом.

После семидесяти лет коммунизма не могло быть и речи о консервативной или неоконсервативной светской элите. В классическом смысле у нас консервативной силой были только иерархи РПЦ. Но наша православная церковь, в отличие от польского костела, не имела и не имеет опыта, навыков организации массовых светских национальных движений. Да у нас в России нет, как это было в Польше в 80-е, миллионов людей, считающих себя детьми своей национальной церкви и готовых пойти за ней в огонь и воду. И, наверное, не случайно руководство РПЦ, которое еще в 90-е – в первой половине нулевых (что было характерно для патриарха Алексия) стояло на антикоммунистических позициях (примером тому утверждение патриарха Алексия, что СССР выиграл войну с фашистской Германией не благодаря социализму, а вопреки ему) сегодня, в начале второго десятилетия XXI века, идет вслед за настроениями разочарованного в рыночной экономике населения и начинает косвенно оправдывать советскую систему, причем именно в ее сталинском варианте. Подобного развития событий уж точно не мог предвидеть никакой русский гений. Если бы Россия была столь же религиозной страной, как Польша, то у нас никогда бы не победили большевики, никогда бы не произошла нынешняя подмена Православия, христианства коммунистическим учением о всеобщем равенстве. Кстати, и в Польше за четверть века независимости от СССР резко поубавилось воцерковленных поляков-патриотов, ширится ностальгия о социалистическом равенстве.

Я не понимал, кстати, о чем говорит сам факт безумной популярности безумной идеи суверенитета РСФСР: в массе у советской интеллигенции и у советских людей нет понимания того, что СССР и есть настоящая, историческая Россия. А если этого понимания нет, то и бессмысленно призывать к ее реставрации.

Кстати, и сейчас в России не понимают, что присоединение Крыма к РФ является восстановлением в границах советской РСФСР, но отнюдь не России в точном смысле этого слова. И надо признать, хотя бы с опозданием, что мои призывы 1990–1992 годов превратить перестройку в реставрацию старой России (я говорил о России Учредительного Собрания) были гласом вопиющего в пустыне, просто чудачеством. Да, я был прав в том, что без правовой и идеологической преемственности с Россией Учредительного Собрания наша демократия повисает в исторической пустоте. Но правда, главная правда состоит в том, что у нас не было влиятельной силы, заинтересованной в преемственности с Прошлым. И, наверное, совсем не случайно через двадцать три года после распада СССР подавляющую часть нашей посткоммунистической интеллигенции вполне устраивает наша Конституция 1993 года, где ничего не говорится ни о преемственности со старой, докоммунистической Россией, ни о российских национальных ценностях. Подавляющая часть нынешней посткоммунистической интеллигенции, и не только левая, но и либеральная, негативно, по-советски относится к царской, досоциалистической России. Вот почему наша якобы антикоммунистическая революция 1991 года так и не преодолела разрыв времен русской истории.

В тот момент, накануне распада СССР, единственно русской силой, стремящейся если не восстановить, то спасти остатки России, российского державничества, были люди, пришедшие в ГКЧП. Такой силой был и отдел пропаганды ЦК КПСС Вадима Медведева, который уже в конце 1989 года вступил в войну с Отделом Александра Яковлева. Но мне, после моих разоблачений марксизма и коммунизма, было трудно придти к тем, кто продолжал использовать социалистическую фразеологию для державнических целей.

Хотя еще в начале 1990 года, когда я приобрел известность главного антимарксиста страны, Анатолий Капто, в то время он был заведующим Отдела пропаганды ЦК КПСС, говорил мне, что в Отделе Яковлева нет моих единомышленников, что надо переходить к ним, в отдел российских государственников и патриотов. Возможно, я сделал ошибку, или просто побоялся засветить себя дружбой с «реакционерами».

Но вряд ли мой переход в отдел консерваторов смог бы изменить общее соотношение сил в стране. Белых консерваторов не было. А красные консерваторы были обречены на поражение, ибо боялись, не могли отречься от своей красности.

Правда, справедливости ради надо признать, что даже польские консерваторы, польские околокостельные силы, освободившие страну от коммунизма, вернувшие ей суверенитет, не удержали свою победу, не смогли противостоять польским шестидесятникам, польским левым, так называемым «антиклерикальным силам» во главе с Александром Квасневским.

Победа секретаря ЦК ПОРП Александра Квасневского на президентских выборах 1995 года над клерикальным Лехом Валенсой означало слабость реставрационной идеи даже в консервативной Польше. Обращает на себя внимание, что американцы никогда не поощряют прихода к власти консервативных, национально ориентированных сил в посткоммунистических странах. Украина – исключение, ибо здесь консервативные, националистические силы направлены против России. И это подтвердили события на Украине на переломе 2013–2014 годов.

Далее. Я, как и многие другие перестройщики, не видел, не понимал, что сложившаяся система даже в таком виде, со всеми структурами полицейского государства, обеспечивает, охраняет многие фундаментальные основания общественной жизни. Мы, советская интеллигенция, шестидесятники, и те, кто освободился от преклонения перед «ленинской гвардией», смотрели на общественную жизнь, на все проблемы бытия человека, его счастье и несчастье, как традиционный русский подпольный человек, как революционер-подпольщик, для которого существует одна и только одна мечта – гибель самодержавия (а для нас – гибель «противоестественной советской системы»), когда все проблемы бытия человека сводятся только к проблеме освобождения от гнета КГБ, цензуры, «выездной комиссии». Мы не видели, что наряду с проблемой свободы, свободы мысли, творчества и всем, что так важно для нас, для творческой, гуманитарной интеллигенции, существует потребность не просто в безопасности, но в духовной безопасности, в ограждении детей, подрастающего поколения от улицы, наркотиков, белой смерти, от соблазнов преступного мира, от соблазнов тунеядства. Я не видел, что стабильность и уверенность в завтрашнем дне, достигаемые за счет, как мы говорили, «неэффективной», «неконкурентной» экономики, тоже является величайшим благом, что многие не справятся с жизнью в рынке, где нет ничего устойчивого, где надо быть все время готовым к встряскам.

Я не видел, что советская система, как и все тоталитарные системы, умеет противостоять преступности, резко ограничивает возможности организованной преступности. Соблазны преступного мира работают слабо, когда вся молодежь при деле: или учится, или работает, когда все источники доходов и благосостояние прозрачны. Я не видел опасности люмпенизации, просто деградации миллионов людей после разрушения привычного советского образа жизни.

Я не видел, что обеспечиваемая советской системой высокая степень личной безопасности, когда можно ночами бродить по улицам советских городов и не бояться за свою жизнь, когда можно детей выпускать на улицу, во двор и не опасаться, что их украдут или убьют, возможна на самом деле только в «полицейском государстве». Сейчас понятно, что миллионы матерей и отцов, у которых демократия отняла детей, отдала их в руки наркодельцов, имеют право проклинать все эти перемены.

Я еще раз обращаю внимание на то, что практически все политические силы, настаивающие на переменах, желающие, чтобы у нас было так, как в других странах, как на Западе, или желающие, чтобы у нас было, как в старой России, не видели, не понимали, что советская система, несмотря на ее выдуманность, ее химеричность, сумела все же создать нового человека, адекватного ей, создать человека, который во многом полагается не на себя, а на государство, внешние силы. Я не видел, что этот новый советский человек уже не способен к реставрации нормального, естественного общества, что слом старого сам по себе не даст возврата к норме.

Я не понимал того, что можно было понять человеку с философским образованием, знающему азы логики: сама по себе возможность слома противоестественной системы, отрицающей многие фундаментальные основания человеческой цивилизации, частную собственность, религию, даже экономические интересы, не гарантирует возможности реставрации нормы. Многие теперь пишут, говорят, что само по себе разрушение коммунистического тоталитаризма, отказ от цензуры, политического сыска не ведет автоматически к демократии, а ведет просто к хаосу. Но, видит бог, когда я и многие другие настаивали на отмене цензуры, шестой статьи Конституции о руководящей роли КПСС, мы не понимали, что сеем хаос.

Я не видел или не хотел видеть, что многие достоинства жизни, которые я воспринимал как норму, как правило, на самом деле есть функция специфической советской системы, от которой мы хотели избавиться. Всеобщая грамотность, даже в том случае, если она была принудительная, была обеспечена советской системой и могла существовать только в ее рамках. Как выясняется, свобода может существовать и как право родителей освобождать своих детей от образования, не посылать их в школу. Сравнительно равные условия для всех способных детей, независимо от их происхождения, – получить высшее образование, достигнуть высот профессиональной карьеры, – могли существовать только в рамках советской системы. Прошло почти четверть века после краха коммунизма в России, а общество уже разделено на то меньшинство, которое может дать детям высшее образование, и большинство, которое рожает и воспитывает людей второго сорта.

Мы, люди, не знающие Запад, как я, невыездные в капиталистические страны, не видели, не понимали всю изначальную противоречивость общественной жизни, где в основу положена только эффективность, только конкурентоспособность производства. Мы не понимали, это до сих пор не понимают наши либералы, что рациональность в широком смысле этого слова шире экономической эффективности и конкурентоспособности, что иногда во имя сохранения социума, общественной жизни, сохранения жизни как таковой необходимо ограничивать сферы применения экономических критериев эффективности. Неэффективные, неконкурентные производства необходимо сохранять тогда, когда они являются единственным условием сохранения нормальной жизни, сохранением занятости, хотя бы скромного достатка, сохранением стабильности, то есть государства.