Перестройка как русский проект. Советский строй у отечественных мыслителей в изгнании: читать начало книги онлайн

Очевидно, что, позаимствовав у европейской цивилизации Нового времени все ее основные цели, социализм тем самым воспроизвел у себя целый ряд характерных для нее противоречий. К их ряду, по-видимому, прежде всего относятся противоречивое влияние развитого рационального мышления на эмоциональный мир человека, – противоречивое влияние процесса совершенствования орудий труда на жизненное поведение человека и т. д.

Еще сложнее совместить все эти различные цели и соответствующие им принципы организации общественной жизни и поведения отдельных людей уже в рамках всего общества. Вся проблема состоит в том, что есть социально-экономические и социально-психологические механизмы воспроизводства общественной жизни, которым социализм не в состоянии сразу найти соответствующую замену. Есть, по-видимому, и такие социальные институты и принципы организации социального бытия человека, которые вообще не заменимы. К ним, наверное, относится в первую очередь моногамная семья и характерная для нее система кровнородственных отношений. Незаменим, по-видимому, в рамках европейской культуры и целый ряд сложившихся в прошлом механизмов стимуляции производственной и жизненной активности людей.

Но если, как доказывал я, без экономических стимулов нельзя создать рациональное и эффективное производство, то, следовательно, марксизм и есть утопия. Конечно, сделать последний вывод должен был уже сам читатель моих текстов.

И здесь же я пересказывал без ссылок тексты того же Бердяева о неустранимых противоречиях природы человека, о том, что в истории всегда вслед за уничтожением наиболее явных, откровенных проявлений социального зла, появляются его более сложные формы, обнаруживаются новые, ранее скрытые противоречия социальной жизни, скрытые противоречия природы человека. Здесь же я ссылался на высказываемую в последние месяцы рядом польских публицистов мысль, что устранение открытых форм эксплуатации и антагонизма между эксплуататорами и эксплуатируемыми отнюдь не означает преодоления всех без исключения противоречий социальной жизни.

И в социалистических обществах, писал я, существуют факты, явления и процессы, которые несут на себе печать абсолютного отрицания, то есть абсолютного регресса. Аморализм, алкоголизм, злоупотребление властью, использование ее в корыстных целях, насильственное насаждение заведомо ложных представлений, идей – все это только некоторые примеры из ряда возможных. Кстати, глупость, деятельное невежество, конформизм, социальная и политическая инфантильность – все это тоже из разряда явлений абсолютного зла, разрушающих и подтачивающих жизненные силы общества. Некомпетентность, откровенная глупость, неумение предвидеть отрицательные последствия тех или иных политических и хозяйственных решения для социалистических обществ даже более опасны, чем для других. Ибо никогда в истории прежде не принимались столь значительные по своим масштабам, по своему влиянию на жизнь людей политические и хозяйственные решения, как в социалистических обществах.

Вот почему в социалистических обществах, настаивал я, сохраняется возможность, и не только абстрактная, регрессивных движений, движений вспять. Если отрицательная крайность берет верх над положительной, если разрушительные силы и тенденции, силы, враждебные духовному и социальному развитию, одержат верх, даже на короткое время, то этого будет достаточно, чтобы нанести невосполнимые потери социалистическому обществу. Ошибку, допущенную в прошлом, исправить очень трудно. Вот почему так важно видеть, где именно в социалистическом обществе разворачивается борьба между двумя основными крайностями общественной жизни, между теми силами, которые ее укрепляют и теми силами, которые ее разрушают.

Конечно сейчас, спустя четверть века после победы антикоммунистической контрреволюции сначала в странах Восточной Европы, а потом в СССР, такие неортодоксальные по тем временам размышления о социализме выглядят банальными, выглядят рассказом о самоочевидных истинах. Но надо помнить, что уход от марксизма как раз и заключался в постепенном нарастании в открытой печати очевидных истин, проявлении здравых мыслей, которые в какой-то момент примут критический характер, и всем вдруг станет ясно, что король голый, что на самом деле «единственно научная теория» не согласуется со здравым смыслом. Многие, особенно те, кто не был знаком с так называемыми «азбучными истинами» марксизма, не знали, что их реальный социализм с самого начала был контрреволюционным. Само сохранение семьи и семейного воспитания детей было контрреволюцией, ибо «классики» связывали «высший способ производства» с устранением обособленного быта. Сохранение экономических стимулов к труду было контрреволюцией. Сохранение частной собственности на жилище, сохранение личных подсобных хозяйств тоже было узаконенной контрреволюцией, так что на самом деле в самом реальном социализме было много сфер жизни, не подчиняющихся «господствующей идеологии».

Мне думается, что ослабление механизма страха, ослабление способности системы карать за «отступление» от господствующей идеологии и нарастание в жизни очевидных истин, противоречащих марксизму, шли параллельно и когда, сначала в Восточной Европе, а потом в СССР, эти факторы соединились, произошел обвал всей системы.

Кризисы социализма тем и были полезны, что в этих странах даже после усмирения бунтарей никогда уже не удавалось вернуться назад, восстановить прежнюю докризисную ситуацию, снова зажать гайки.

К примеру, августовская общенациональная забастовка 1980 года в Польше камня на камне не оставила от мифа о господствующей роли рабочего класса в социалистической Польше. Вдруг в Польше стало возможно говорить вслух о том, что знали все: рабочий, как был «роболе», человек второго сорта, так им и остался.

Кстати, я в своем докладе для ЦК КПСС о причинах августовского кризиса 1980 года в Польше, по горячим следам событий, как раз и выпячивал «классовую», рабочую природу протеста. И это, как выяснилось, отрезвляюще подействовало на помощников Брежнева.

Я писал, что «многие негативные явления доавгустовской действительности, которые сегодня в Польше часто связывают со злой волей бывших лидеров страны, с нравственными изъянами характерного для них стиля руководства, имеют куда более глубокие и серьезные причины. К их числу, на мой взгляд, относится проблема «роболе», стоявшая у истоков августовского протеста, проблема социального, политического и культурного унижения рабочего человека, и прежде всего человека физического труда. Действительно, только ли вина бывшего руководства страны, что обычно рабочего человека никто не слушал,[149] что ему редко давали слово, редко давали возможность высказать свое рабочее мнение о том, что творится в стране, что к нему, рабочему человеку, мало кто относился с уважением.[150] Было бы наивно полагать, что подобная ситуация могла сложиться так быстро, всего лишь за несколько лет, и что по воле нескольких людей могло так быстро обостриться социальное неравенство, мог увеличиться разрыв между уровнем жизни тех, кто управляет, и уровнем жизни тех, кто тяжелым физическим трудом добывает хлеб насущный».[151]

Протест польского рабочего класса в 1980 году, писал я в своей записке в ЦК КПСС, впервые в истории социалистических стран показал, что рабочий класс не намерен мириться с той ролью, которую ему уготовило жесткое отделение труда физического от труда умственного и управленческого. «Нас учили, нам дали образование, говорят герои фильма «Рабочие-80», и потому мы хотим жить как люди, мы хотим, чтобы власть с нами считалась и нас воспринимала, как людей. Ведь мы, польские рабочие, создаем своим трудом основные ценности, мы кормим всех тех, кто управляет и кто ходит в модных костюмах и галстуках, и поэтому мы вправе требовать, чтобы они, управляющие, тоже начали работать, начали думать. Дальше так жить нельзя».

Как показали польские события, писал я в этой записке, в определенном смысле социалистическое общество даже более уязвимо, чем капиталистическое, в отношении различного рода забастовок, различных форм социального протеста рабочего класса. И этот факт сам по себе является парадоксальным, ибо с теоретической точки зрения забастовка в социалистическом обществе – это нонсенс. «Рациональным образом, – говорил в интервью «Культуре» Владислав Маркевич, – трудно объяснить тот факт, что рабочие, владельцы средств производства с юридической точки зрения, бастуют против самих себя». Однако то, что является парадоксальным с формально-логической точки зрения, вполне объяснимо на содержательном уровне анализа непосредственных отношений производства. Возрастание уровня юридического обобществления средств производства ведет к возрастанию роли органов государств в управлении производственными процессами, к тому, что фактическое распоряжение собственностью сосредотачивается целиком в руках чиновничьего государственного аппарата. Как только эта ситуация отчуждения функции распоряжения от юридического владельца средств производства приобретает явный характер, рабочий класс, естественно, начинает стремиться к следующему: с одной стороны, подчеркнуть, что он не отождествляет себя с этим аппаратом управления общественной собственностью, а с другой стороны, что он, рабочий класс, является решающей силой в общественной жизни. Доказать это он может только благодаря всеобщей забастовке.

Как оказалось, в социалистическом обществе нет целого ряда эффективных форм борьбы с забастовками, которыми обладают развитые капиталистические страны. Рабочих не сдерживает от забастовок страх потерять работу, ибо социалистические страны в силу недостатков своей организации труда и в силу завышенной, нереалистической ориентации большинства населения на творчество, испытывают постоянный недостаток в рабочей силе. Рабочих не сдерживает страх нанести ущерб своему благосостоянию, ибо в социалистических странах заработная плата значительно ниже заработной платы в капиталистических странах, она не стимулирует у рабочего потребность накопления, ибо ее хватает только на то, чтобы дожить до следующей заработной платы. В этом материальном, экономическом отношении труд в социалистических странах не представляет особой ценности, и поэтому без всяких психологических усилий можно с ним на время расстаться. И, наконец, рабочий в социалистическом обществе не боится того, чего порой боится рабочий в капиталистических странах, а именно не боится банкротства своего хозяина, своей фирмы. Завод, предприятие принадлежит всем и одновременно никому, рабочий слабо связан экономически с деятельностью своего предприятия. Он понимает, что забастовка, тем более всеобщая забастовка, в конечном счете скажется на нем – на том, кто меньше всего зарабатывает в обществе и не имеет никакой возможности обеспечить себя, кроме как доступными для всех средствами. Но в то же время он понимает: насколько мало на рост его благосостояния влияли его трудовые усилия, настолько же мало изменится от того, что он определенное время не поработает. Кроме того, у него нет никакой другой возможности заставить правительство прислушаться к нему, о чем говорили герои фильма «Рабочие-80», кроме забастовки».

Приведенный выше мой текст, который писался специально для «коммунистических верхов», тоже можно рассматривать как образчик преодоления доктрины с помощью ее ценностей. Ведь для «господствующей идеологии» рабочий класс – это святое. И от имени этого «святого», якобы от имени интересов рабочего класса, от имени «социалистических ценностей», я говорил о том, что на самом деле реальный социализм толкает рабочий класс к тем же формам протеста, которые были характерны для капитализма. Конечно, любому понятно, что такой защитник интересов рабочего класса, как я, своими текстами «копает под систему», но ведь уже в восьмидесятые с подобной «контрой» было трудно справиться, уже бы не хватило камер, чтобы посадить всех подобных мне защитников «социалистических ценностей».

Именно того, что ненавистная нашим русским философам в изгнании «господствующая идеология» будет опрокинута или во имя «творческого развития марксизма» или во имя «защиты социалистических ценностей», они не предвидели, не могли предвидеть. Ведь известный до конца восьмидесятых – начала девяностых XX века опыт контрреволюции по отношению к буржуазным антифеодальным революциям, не содержал опыта таких странных, парадоксальных реставраций. А мы на самом деле произвели реставрацию общечеловеческих ценностей под флагом борьбы за идеалы Октября, идеалы социалистической справедливости. В результате нашей странной контрреволюции как раз и возникли немыслимые гибриды идеологии, мутанты марксизма, которые ранее никогда не существовали. Сам по себе этот факт распада марксистской господствующей идеологии изнутри интересен прежде всего как явление, как момент в развитии нашей национальной общественной мысли. Мы были «первопроходцы» в построении того, чего никогда не было и быть не могло. В результате мы произвели целый ряд идеологем, которых не было и быть не могло у других европейских народов.

Конечно надеюсь, этот предпринимаемый мной анализ саморазложения в СССР и странах Восточной Европы так называемого «научного социализма» не имеет уже практического значения. Вряд ли в истории человечества повторится нечто подобное большевистской революции на основе марксизма.

Но все же, на мой взгляд, предлагаемый мной анализ легальных и системных путей преодоления господствующей марксистско-ленинской идеологии имеет и практическое значение. По крайней мере, для нашей страны.

Надо осознавать, что наблюдаемая ныне идейная борьба в новой России на самом деле является борьбой между различными мутантами когда-то господствующей идеологии. Все дело в том, что за каждым из описанных выше вариантов преодоления господствующей идеологии во имя ее якобы творческого развития или во имя якобы возвращения ее гуманистической сущности стояли определенные люди, со специфическими идейными установками и, самое главное, со специфическим восприятием самой России. Марксизм, господствующая идеология для них были орудием, с помощью которого они отстаивали свои специфические цели. Как я пытался показать в Вводной главе книги, даже современные интерпретации учения Николая Данилевского об особой русской цивилизации основаны на марксистском учении об антагонистических классах. Наверное, ни у кого сегодня так явно не проявляется марксистская ненависть к «эксплуататорским классам», как в упомянутых выше текстах апологета учения об особой русской цивилизации Сергея Кара-Мурзы. Для него все классы и социальные слои, не принадлежащие к беднейшему крестьянству, просто нелюди, не имеющие права голоса при определении судеб свой страны.

Но прежде чем заняться исследованием идейной борьбы уже в посткоммунистической России, рассказать о том, чем обернулась в идеологии наша странная антикоммунистическая революция, я считаю нужным рассказать о том, что мы, участники этого процесса декоммунизации СССР, не видели, не понимали. И здесь, на мой взгляд, может быть полезным сопоставление логики, алгоритмов мышления русских мыслителей в изгнании, вычисляющих, как они говорили, пути движения коммунистической России в будущее, с тем, как представили себе все эти процессы мы, творившие, активно участвующие в реальном процессе декоммунизации России.

На фоне самой логики стиля мышления, анализа, характерного для дореволюционной интеллигенции, становятся выпуклыми, зримыми особенности мозгов уже советской интеллигенции, которая совершала антикоммунистическую революцию, а затем начала осуществлять переход от советской экономики и советской политической системы к демократии и к рыночной экономике. Стоит приложить наше советское, интеллигентское самосознание к самосознанию героев моего рассказа, к сознанию, которое буквально извергает сотни ярких мыслей по любому поводу, и вы сразу обнаружите у нас в сознании несколько темных, закрытых зон, где нет даже намека на жизнь мозга. Это еще раз подтверждает уникальность и неповторимость советского человека вообще, и советского интеллигента, советского представителя умственного труда в частности. Сейчас трудно понять, почему и мы, конкретно перестройщики, и активно поддерживающая Горбачева столичная интеллигенция, не видели очевидного, того, что видели мыслители дореволюционной России: переход от советской экономики к рыночной как уникальный тип общественного преобразования, как действо, которого не было никогда ранее в истории человечества, сопряжен с огромными рисками, чреват многими негативными последствиями. Трудно объяснить, почему никто из перестройщиков, а тем более никто из реформаторов начала 90-х не видел, что приватизация, с помощью которой все мы намеревались перейти от советской экономики к рыночной, приведет к тому, о чем напоминал Николай Алексеев: что старый капитализм, основанный на частной собственности хозяина производства будет восприниматься в десятки раз более справедливым, чем тот посткоммунистический капитализм, который мы хотели построить. Ведь было очевидно, что посткоммунистический человек, выросший, сформировавшийся в условиях советского равенства, будет крайне болезненно воспринимать последствия приватизации, не примет душой и новую капиталистическую собственность, выросшую в результате приватизации бывшей общенародной собственности, и новое, уже посткоммунистическое неравенство. И самое главное. Почему мы не видели того, что видел тот же Николай Алексеев: на самом деле всеобщая советская грамотность не дала политической культуры, постсоветский человек не готов к непосредственной демократии, новая, посткоммунистическая демократия станет ярмаркой тщеславия, где победа будет обеспечена прежде всего шарлатанам.

Глава IV

Перестройка как реализация шестидесятнических мифов

§ 1. Исповедь перестройщика-антисоветчика

Чем глубже и серьезней ты изучаешь идейное, теоретическое наследство русских мыслителей в изгнании, тем больше поражаешься силе их ума, явному превосходству их культуры мышления над нашей, советской, над нашей особой демократической слепотой. А наша вера в то, что после смерти советской системы воцарится рай на русской земле, очень напоминала веру дореволюционной интеллигенции в то, что все русское зло от самодержавия. И действительно, те из русских мыслителей в изгнании, кто дожил до 50-х, видели на полвека вперед все глубинные, кричащие противоречия нашего неизбежного посткоммунистического капитализма и нашей посткоммунистической демократии. А мы, так называемая советская интеллигенция, даже те, кто, подобно мне, профессионально занимался и теорией социализма, и изучением так называемого реального социализма всего за два-три года до распада советской системы не видели, чем обернутся для миллионов советских людей так называемые «демократические реформы», которых многие из нас ожидали всю жизнь. В нашей всеобщей интеллигентской вере в то, что возрождение частной собственности станет источником неиссякаемой энергии и неиссякаемого творчества людей, тоже было что-то тупое, догматическое. И это удивление слепотой и нарочитой невменяемостью перестроечной интеллигенции я отношу прежде всего к самому себе, ибо и я не видел самого главного, не видел того, о чем, к примеру, предупреждали будущих строителей посткоммунистического капитализма и Николай Алексеев, и Георгий Федотов: распад советской системы приведет к новой, чудовищной несправедливости – когда национальное богатство раздадут в руки нескольких новых капиталистов, когда вся система новых имущественных отношений будет построена, как писал Николай Алексеев, на собственности, основанной на «грабеже» национального досто-яния. Видит бог, я действительно не понимал, что приватизация государственной собственности во сто крат несправедливей, чем коммунистическая экспроприация частной собственности. И эта слепота – признак какой-то чудовищной «клиники». Если судить о том, что я точно знаю, о собственном сопереживании перемен, которых я просто жаждал, о собственном восприятии, то оно было поразительно плоско, до боли банально. Я, помню, не считал, как, к примеру, Андроник Мигранян, что после коммунизма даже кража есть благо, ибо она укрепляет любовь к частной собственности, но все же не хотел видеть, что возрождение всего связанного с частной собственностью, в том числе культа денег, обогащения, несет в себе угрозы духовному здоровью нации. Я со студенческих лет под влиянием «Вех», под влиянием доступных для нас, студентов философского факультета МГУ, текстов Петра Струве, Сергея Булгакова и Николая Бердяева, исповедую так называемый «сознательный патриотизм» или «либеральный консерватизм». И поэтому как патриот должен был видеть все негативные для СССР как для России последствия распада коммунистической системы, должен был видеть то, что за полвека до беловежских соглашений декабря 1991 года видели и Георгий Федотов, и Иван Ильин, и опять-таки Николай Алексеев: опасность колонизации капиталистическим Западом посткоммунистической России.

Но то, что не видели мы, граждане коммунистической России, не просто предсказывали, а с математической точностью описывали юристы, историки и философы старой России почти за семьдесят лет до драмы 1991 года, то есть сразу же после объявления о создании Союза Советских Социалистических республик 30 декабря 1922 года. Они видели, что ленинская идея союза социалистических республик на самом деле создает не здание государства, а времянку, могущую на время укрыть от бурь истории, но ненадолго. Вскоре после создания СССР, в середине двадцатых, тот же Николай Алексеев (он жил и работал тогда в Париже), написал, что «созданные советской политикой национальные духи» рано или поздно вступят в конфликт и с «советским интернационализмом» и с «советской системой, и в результате этой борьбы отдельные, входящие в состав России народы разрушат и Россию и интернационализм».[152] Более того, повторяю, Николай Алексеев предвидел, что значительная часть этих народов сама по себе «едва ли будет способна к самостоятельному государственному бытию», а потому сюда, на земли советской России, «придет некто третий, не русский и не интернационалист, и превратит эту землю в свою колонию».[153]

Правда, профессор Николай Алексеев не смог предвидеть, что инициаторами разрушения России станут сами русские, и что этим «третьим», хозяином на бывших землях России, станут американцы. Но нельзя требовать от человека, того, что не мог придумать даже Бог. Идея «суверенитета РСФСР» была за рамками научного прогноза. Ни один уважающий себя русский человек не мог себе представить еще в двадцатые, что русские, «ядро империи», окончательно сойдут с ума и начнут добиваться независимости от России и русской истории, независимости от Киева, Севастополя, Минска. Хотя настоящие, то есть дореволюционные русские, к примеру, Павел Милюков, видели, что ленинская, большевистская борьба с «великороссами», требование от них добровольных «уступок» в правах малым народам ослабляет и без того слабое ядро новой, социалистической России. И без того слабое, ибо, как писал в это же время по этому же поводу генерал Антон Деникин, коммунисты-интернационалисты могли победить только у народа, у которого классовое сильнее национального, сильнее привязанности к Отечеству. «Внутренний органический недостаток русского народа: недостаток патриотизма» (А. И. Деникин). А потому как только начинается «бедлам» в центре, в Петербурге или в Москве, все начинают забывать об «идее государственности».

Большевики схитрили. Они предложили «националам» вместо идеи российской государственности идею всемирного коммунистического братства народов. В этом смысле они, конечно, были умнее и практичнее, чем лидеры белого движения, кроме Врангеля, которые совершенно не считались с самоопределенческими настроениями на окраинах империи.

Но и большевистская игра с националами, игра с «правом выхода из Союза» (Ленин) была миной замедленного действия. Ленинское настойчивое желание сохранить, закрепить в Конституции СССР «свободу выхода из союза» выгодно было в момент борьбы за власть, когда следовало привлечь на сторону большевиков «российских инородцев», жаждущих самоопределения. Хитрость большевиков состояла в том, писал, к примеру, Николай Алексеев, что они, с одной стороны, предоставляли право на самоопределение от старой России, но, с другой стороны, через коммунистов самоопределявшихся народов снова привязывали их к уже новой коммунистической России. При этом «Право самоопределения большевики обставили довольно тяжким условием – принятием со стороны самоопределяющихся коммунистической программы советского государственного строя».[154]

Но изначальная привязанность СССР, новой социалистической России к коммунистической утопии, обращал внимание Николай Алексеев, обрекала его на гибель, по крайней мере, на распад его исходных оснований.

[149] Выступая по телевидению, в прессе в осенью 1980 – начале 1981 годов рабочие, крестьяне более всего возмущались именно тем, что в последнее десятилетие их никто не слушал, что их мнение никто серьезно не принимал в расчет. Почему никто никогда не интересуется мнением рабочего человека, возмущались во время телевизионного интервью работницы варшавского завода телевизоров. «Почему по телевизору выступают только профессора, директора, спортсмены, – говорили эти женщины. – Разве мы люди другого сорта? Разве у нас нет, что сказать?» (Программа «Телевизионный дневник», 26 сентября 1980 года).

[150] «Всегда замечал, – говорил в интервью корреспонденту «Политика» рабочий Албин Терка, – что люди «с верха», которые к нам приезжали, не имеют никакого уважения к нам, к таким простым рабочим, как я». («Решение Албина Терки», «Polityka». 4.X.1980, str.3.)

[151] В наиболее обнаженной форме об этих фактах социального неравенства было рассказано в одной из телепередач из Сандонежского воеводства. Около коттеджа, предназначенного для отдыха высших руководителей министерства лесной промышленности ПНР, собрали рабочих лесничества, всех тех, кто обслуживал отдыхающее руководство. Эти понурые, изможденные нелегким трудом люди, впервые оказавшиеся у камеры телевидения (а камера телевидения в это время показывала их порванные ботинки и сапоги), рассказывали о том, как приезжали к ним начальники в костюмах с иголочки и в галстуках, как вместе с ними привозили на отдельных машинах холодильники, снедь и официанток. Как потом руководство пило и забавлялось. «Зачем людей так разделили?» – спрашивали они. (Телевизионный дневник. 26 сентября 1980 года)

[152] Николай Алексеев. Русский народ и государство. С. 368.

[153] Там же. С 366.

[154] Николай Алексеев. Русский народ и государство. С. 366