Перестройка как русский проект. Советский строй у отечественных мыслителей в изгнании: читать начало книги онлайн

§ 2. Идейная борьба в условиях железного занавеса

Настало время изучить и систематически описать пути и способы преодоления господствующей идеологии, опираясь на ее же марксистские основания. Для меня этот анализ есть одновременно и опыт самосознания своего собственного духовного развития, в какой-то мере творчества. В конце концов, за восстанием против марксизма в открытой, легальной советской печати («Истоки сталинизма». Наука и жизнь, 1988, № 11), который был тогда воспринят и в СССР и в мире как откровенная контрреволюция, стоял более, чем длительный, двадцатилетний опыт сначала ревизии, а потом критики марксизма в подцензурной печати. Главной миной, заложенной под так называемый научный социализм Карла Маркса, под его учение о коммунистической формации, был, конечно, сам диалектический материализм и, самое главное, идея историзма. Ведь еще на студенческой скамье нас учили, что все надо рассматривать в историческом развитии, в связи с конкретными обстоятельствами. Но почему тогда принцип историзма не применить к самому учению о коммунизме? Догматики стояли на позициях средневекового реализма, настаивая на том, что чистая теория марксизма имеет ценность сама по себе, независимо от того, как она была воплощена в тех или иных условиях. К примеру, наш официальный теоретик марксизма начала восьмидесятых Ричард Косолапов настаивал на том, что прогноз Карла Маркса рассчитан на «длительный исторический период», что еще не настало время судить о его научной состоятельности. Мы же, ревизионисты, шли от жизни, от практики, исповедуя, напротив, нечто подобное средневековому номинализму, доказывая, что то, что есть, то и есть, а все другое – химеры.[134]

Больше всего возможностей ухода от марксизма давал сам марксизм, сами классики Маркс и Энгельс. Их теория, конечно, нереформируема, как был нереформируем созданный на их основе ленинско-сталинский социализм. Но, пользуясь марксистской диалектикой, марксистским материализмом, можно обосновать все на свете, включая и отрицание самого марксизма. Можно, как я это сделал в своей докторской диссертации, с помощью марксистских цитат написать антикоммунистический манифест.

Говорили же Маркс и Энгельс, что их теория и их представление о будущем коммунистическом обществе «являются точными выводами из исторических фактов и процессов развития и вне связи с этими фактами и процессами не имеют никакой теоретической ценности»?[135] Конечно, говорили.

Но что из этого следует? Очень много, целая мировоззренческая революция. Ибо стоит, даже провозглашая верность марксизму, доказать, что, мол, к сожалению, процессы пошли в другом направлении, что мы имеем дело сейчас с фактами и явлениями, которые не смогли предвидеть классики, – и вы свободны, свободны от каких-либо обязательств по отношению к их теории социализма. При таком ходе рассуждений вы можете обосновывать опять ссылками на тот же диалектический материализм отказ от социализма и продолжать бить себя в грудь, утверждая свою верность марксизму.[136]

Почему, мол, появились процессы, которые не предвидели классики? А вот почему – как учили классики, природа и общественная жизнь универсальны, в каждый момент истории они открывают ученому только часть своего лица, часть потенциального, заключенного в них возможного опыта. Поэтому, мол, и истина, согласно классикам, всегда относительна.

И можно сколько угодно сожалеть о том, что такие гении, как Маркс и Энгельс, не предвидели во всех деталях будущее капиталистической экономики и человечества в целом. Но что, мол, поделаешь, избежать ошибок при прогнозировании будущего, в частности при прогнозировании плана социалистического здания, разумеется, невозможно. Теоретик всегда достоверно имеет в своем распоряжении только то, что уже было, он имеет дело с неполным знанием. И в то же время он обязан судить о будущем, доводить в своем сознании до завершения те экономические и политические процессы, которые в жизни еще не обнаружили себя целиком. И самое главное, при отсутствии всего необходимого знания, тем не менее приходится рисковать, выходить за рамки того, что было и есть, подчинять жизнь, производство проекту Будущего.

Если даже описанные выше аргументы не прошибут догматика, и он будет настаивать, как во времена Брежнева и Андропова настаивал Ричард Иванович Косолапов, на вере в преимущества социализма, то тогда можно пустить в ход еще один марксистский аргумент. Речь идет о практике как критерии истины. Что, мол, поделаешь, можно и отказаться от выводов научного коммунизма как частного во имя общего, во имя материалистического критерия истины, во имя верховенства практики.

Не буду утомлять читателя рассказом о всех тех «хитростях» и «уловках», которые накопили мы, советские философы, ведя легальную, подцензурную борьбу с марксистским учением о коммунизме. Я посвятил обоснованию всех этих философских уловок четыреста страниц текста своей докторской диссертации. Первый раз под названием «Философские основы реалистического понимания социализма» я защитил ее «на ура» в декабре 1980 года, как потом писали в доносах, «под аплодисменты «Солидарности», на ученом совете Института философии и социологии Польской Академии наук в Варшаве[137]. Потом, спустя шесть лет, в кастрированном виде я все же защитил ее на Ученом Совете Института философии АН СССР в Москве. Я, кстати, пытался, уже работая в ЦК КПСС, «продать» свои идеи ближайшему окружению Горбачева, показать им, как можно уходить от устаревших, явно абсурдных догм Маркса, сохраняя на словах приверженность «великому учению».[138] Но не получилось.

Михаил Горбачев мог выйти из догм марксизма, из рамок традиционного противопоставления социализма капитализму, опираясь на все те же высказывания классиков, в которых подчеркивалось их негативное отношение к утопистам. Речь идет о тех случаях, когда Маркс и Энгельс пытались показать: коммунизм для них не идеал, как для утопистов, а реальный объективный процесс. В наиболее отчетливой форме эта мысль прозвучала в «Немецкой идеологии», где они заявили, что «коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразоваться действительность. И далее: «Мы называем коммунизмом, – писали Маркс и Энгельс, – действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние».[139]

Я полагал и до сих пор полагаю, что лучшего пути ухода от марксистской идеологии сверху, не вступая в открытую полемику с основными постулатами научного коммунизма, у Горбачева не было. Раз главное не идеал, не образ будущего, а социальная эффективность, то проблема форм собственности, характера производственных отношений автоматически уходит на второй план, а вместе с ней и вся идеология. Раз главное процесс, действительное движение, уничтожающее нынешнее невыносимое состояние, то во главу угла надо ставить конкретные социальные проблемы, борьбу за рост благосостояния, культуру труда и быта, большую эффективность общественного производства, способность быстро реагировать на меняющуюся ситуацию.

И здесь, как мне кажется, было самое слабое место фундаменталистов от Маркса. Их можно было обвинить в том, что их «заскорузлость мышления», желание держаться за «отвергнутые жизнью догмы» играют на руку «классовому врагу», мешают подымать «уровень благосостояния населения, расширять политическую базу советской власти». Кстати, Ленин, начиная свою ревизию марксизма в 1921 году, обеспечивая переход от политики военного коммунизма к НЭПу, доказывая совместимость несовместимого, кооперацию с коммунистическим способом производства, поступил таким же образом. Он обвинил «левых коммунистов» в пособничестве контрреволюции. Кстати, Ленин в своем так называемом политическом завещании, особенно в статье «О кооперации» тоже стал на путь ревизиониста Бернштейна, развивая его мысль о том, что «резкого скачка из капиталистического общества в социалистическое» быть не может, что рассуждение Энгельса в «Анти-Дюринге» о скачке из царства необходимости в царстве свободы отдают утопизмом. Правда, Ленин никогда бы не согласился с Бернштейном, что убеждение в исторической необходимости пролетарской революции является догмой[140]

Все эти способы подрыва «господствующей идеологии» изнутри обрели жизнь прежде всего в социалистических странах Восточной Европы, ибо там, в отличие от советской России, не мирились ни с характерным для социализма дефицитом, ни с характерной для социализма, особенно для нашего русского социализма, неразвитостью, убогостью сферы обслуживания. Сама жизнь, задачи удержания власти заставляли коммунистов Восточной Европы ревизовать марксизм, отказаться от доктрины полного обобществления средств производства, от идеи сворачивания рынка, товарно-денежных отношений.

И вот этого обстоятельства, то есть того, что рядом с коммунистической Россией появится не полностью коммунистическая Восточная Европа, и прежде всего не полностью коммунистические Польша и Венгрия, которые будут размягчать советский строй извне, нельзя было никак предвидеть в двадцатые и даже в тридцатые. Тогда, после поражения коммунистических революций в Венгрии в 1919 году, а позже – в Германии, в 1923 году, казалось, что Россия уже действительно обречена строить свой социализм в отдельно взятой стране и преодолевать все собственными силами изнутри.

Несомненно, сытый Запад ни в двадцатые, ни позже ничего не сделал, чтобы ускорить падение коммунизма в России. В этом смысле прогноз Бердяева и Ивана Ильина оправдался. Контрреволюция не пришла к нам с Запада. Но все же, если учесть, что социалистические Венгрия, Польша, Чехословакия были внешней силой по отношению к СССР, к коммунистической России, то надо признать, что помощь пришла к нам с близкого Запада. Конечно же, и восстание венгров осенью 1956 года, и Пражская весна 1968 года Александра Дубчека, и всеобщая национальная забастовка в августе 1980 года, организованная польской «Солидарностью», были классическими контрреволюциями, направленными на восстановление нормальной жизни, то есть того уклада жизни, который существовал в этих странах до их оккупации советскими войсками.

Впрочем, все эти события не были контрреволюциями в чистом смысле этого слова. На самом деле во всех странах Восточной Европы социализм вырос не из пролетарских революций, а из репрессий, организованных по указанию Сталина, и ставших возможными благодаря разделу Европы.

Но все дело в том, что неподлинные контрреволюции в странах Восточной Европы, которые на самом деле были национальным сопротивлением, способствовали расширению идейной контрреволюции в самом СССР. Не следует забывать, что перестройка Горбачева – это прямое следствие тех перемен, которые происходили в первой половине восьмидесятых, прежде всего в Польше и в Венгрии.

В конце концов, и моя контрреволюция, мои «Истоки сталинизма» в «Науке и жизни» (1988–1989 г.г.) были импортированы из Восточной Европы, а именно из Польши. Сначала я более двух лет, с 1978 по 1980 годы, был доцентом Института философии и социологии Польской Академии наук, был идеологом «Солидарности», как говорили обо мне полушутя-полусерьезно ее лидеры от «Костела». И только потом, спустя шесть лет, я стал революционером, разрушающим господствующую идеологию в СССР. Там, в Варшаве, в Институте философии и социологии, в декабре 1980 года, в еще социалистической Польше я во время защиты докторской диссертации открыто заявил, что на самом деле никакого научного прогноза Маркса нет и быть не могло.

Все это говорит о том, что существовал и способ прямого, публичного, легального опровержения марксизма, по крайней мере, опровержения его социальной доктрины, учения о коммунизме. Еще осенью 1980 года в Варшаве я нашел, как мне казалось, очень простой и совсем легальный, «проходимый» в подцензурной печати способ опровержения марксизма. Впрочем, тогда, в октябре, особенно в Варшаве и Кракове уже началась вольница, и я, как и мои коллеги-поляки, уже не заботился о правилах игры, а спешил выговориться, сказать все, что не мог говорить раньше в СССР.

В какой-то степени мне повезло. Это был октябрь 1980 года. Только что с опозданием на два месяца в августовской книжке журнала «Студия филозофичне» вышла моя статья «Противоречия социализма как подлинные противоположности», которая, как тогда говорили мои друзья-поляки, своим критическим пафосом попала в точку. Даже мэтр, непререкаемый авторитет, диссидент, профессор Анджей Валицкий назвал во время защиты мое произведение самой лучшей и честной работой о социализме. Правда, из «опубликованных в социалистических странах».

Я был в эти дни в центре внимания, меня приглашали выступать на различные семинары в ПАНе, в Варшавском университете. И я, вовлеченный в эту вакханалию разоблачения «реального социализма», в этот несмолкаемый ни днем, ни ночью антикоммунистический карнавал, все время искал наиболее точный, убедительный способ опровержения марксизма.

И нашел. Помню даже время и место, где мне пришла в голову «счастливая» мысль. 178 автобус, идущий из моего Грохова в центр Варшавы, как раз остановился на углу «Нового свята», напротив «Белого дома», где размещался ЦК ПОРП.

В сознании все само собой прорезалось. А чем в сущности, в своей основе является марксизм, если отвлечься от усложненной, во многом искусственной конструкции?

Конечно же, за всем этим стоит убеждение эпохи Просвещения, что всемогущий разум в конце концов одолеет невежество. Маркс только экстраполирует в политику, в экономику исходные верования просветителей.

Лаплас верил, что если ему дадут все данные о массе и скорости тел во вселенной, то он сможет до мелочей предсказать все, что произойдет с нами в будущем. Но Маркс мыслит точно таким образом. Он верит, что если сосчитать все производственные возможности общества и все основные потребности его членов, то можно вообще исключить стихию, свободный рынок из экономики, добиться полного подчинения производства плану. Маркс, как и мыслитель конца XVIII века Лаплас, остается все еще во власти ньютоновской механики, во власти вещественных, упрощенных представлений о причинности. Они, как и наука их времени, как механика, мыслят очень линейно, не знают ничего о проблеме «люфта», статистических закономерностях, играющих в общественной жизни решающую роль.

На место просветительской борьбы разума и невежества Маркс ставит борьбу сознательного и стихийного. Причем, трактует эту борьбу упрощенно прямолинейно. Просветители верили, что прогресс связан с окончательными победами разума над невежеством. Маркс связывает прогресс, переход человечества от предыстории к подлинной истории, с полным и окончательным вытеснением стихийного сознательным, вытеснением рынка плановым производством.

Просветители допускают только одну веру, идеологию Разума, знания. Маркс по этой же модели признает одну единственную идеологию, свое собственное учение о коммунизме. Он мечтает о том времени, когда наука об исторической миссии пролетариата вытеснит все другие верования, когда атеизм окончательно вытеснит религиозное сознание.

Беда Просвещения в его обожествлении единообразия. Новое в этой логике – она, кстати, сохранилась и в философии Гегеля – становится новым только тогда, когда окончательно вытеснит, победит старое. Просвещение, его учение о прогрессе, не видит возможности сосуществования, взаимодействия старого и нового. Оно настаивает на полной и окончательной победе разума над царством тьмы, победа нового над старым.

Но таким же упрощенным, примитивным представлением о развитии отягощено все учение Карла Маркса. Плановое начало должно полностью и окончательно вытеснить экономическую стихию. Классовая борьба оканчивается уничтожением всех классов. На месте многообразия классов воцарится торжество одного трудящегося класса. Пропадает различие между рабочим, крестьянином, интеллигентом. На месте различных форм собственности и различных форм организации труда воцарится царство общественной собственности и коллективное в рамках всей нации производство. На место многообразия нации и национальных государств придет единое коммунистическое человечество.

Мысль была действительно простая. Марксизм является учением о движении к единообразию. В этом его соблазн и в этом его поразительная опасность. Он противоречит существу природы и человека, он насилует мир точно так, как Гегель своей «логикой» насиловал историю. Марксизм не знает, не признает компромисса, он разрушителен по своей природе.

[134] Я лично, не зная того, шел тем же путем, путем отца ревизионизма Эдуарда Бернштейна, т. е., ссылаясь на марксистское учение об истине, доказывал относительность, привязанность к специфике середины XIX века всех основных положений марксизма. Теперь я понимаю, что без знания немецкого языка нельзя стать полноценным даже по образованию философом. Но зная тексты Маркса и Энгельса, все же нетрудно было и самому увидеть, что все выводы Маркса несут на себе печать механического лапласовского детерминизма конца XVIII века, что логике великой буржуазной французской революции, логике классового противостояния он придает универсальный характер и превращает в закономерность развитие всей человеческой цивилизации, отсюда концентрация всего внимания на революциях как источнике развития. Кстати, в наше время было лучше видно того, что не видел Бернштейн: теория Маркса на самом деле нереформируема. Но почти все, за что меня критиковали в первой половине 80-х, и что я считал своими собственными открытиями, было сказано Эдуардом Бернштейном в его ответе Каутскому на книгу «Ответ Бернштейну (Анти-Бернштейн)».

[135] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, т. 36, с. 364.

[136] Первый раз, как это было сказано выше, этот способ легального, подцензурного ухода от марксизма я обосновал еще в 1980 году в своей книге «Социализм: жизнь общества и человека».

[137] Показательно, что тогда, в конце 1980 года даже старая польская профессура, получившая философское образование в довоенной Польше и принявшая на ура мою критику марксистского учения о коммунистической формации, не подсказала мне, что я «изобретаю велосипед», что еще при жизни Энгельса и вслед за ним самим немецкие марксисты говорили: социализм как теория не представляет собой ничего законченного… потому что предмет его анализа представляет собой нечто незаконченное» (Цит. по книге Т. И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма», с. 485–486).

[138] Горбачев боялся сказать в своих речах то, что можно было уже сказать вслух, в печати о марксизме и научном коммунизме задолго до перестройки. Уже в 1976 году в своей книге «Идея социализма» я показал, что марксистская идея национализации всех средств производства несостоятельна в силу того, что не подтвердилось лежащее в ее основе наблюдение. Не всегда и не во всех случаях, как полагал Карл Маркс, рост производительности труда сопровождался ростом коллективности труда, появлением орудий труда, используемых коллективно. Позже, в 1983 году в своей книге «Некоторые философские аспекты теории социализма» я развил и расширил эту аргументацию, показав, что Маркс, прогнозируя неизбежный рост коллективности труда, не предвидел чисто человеческих, психологических препятствий на пути этого процесса. «Не все виды человеческой деятельности могут принимать непосредственно коллективный характер, – писал я. – Когда-то, в конце XIX столетия казалось, что технологический прогресс, технологическая революция в конечном итоге перестроят абсолютно все существующие виды производства, что во всех отраслях производственной и непроизводственной сферы появятся орудия труда, которые в силу своей внутренней организации обязательно потребуют коллективного труда и коллективной собственности. Рост производительности труда невозможен без машины, а машина по самой своей природе предполагает коллективный труд. Поэтому, если мы хотим или должны соединить ремесло или сельское хозяйство с машиной, то мы должны их обобществить. Вот логика Маркса… Новым, тем, что нельзя было предвидеть в теории, является то обстоятельство, что технический прогресс не вытеснил всех без исключения единичных орудий труда. Напротив, во многих случаях научно-технический прогресс способствовал значительному усовершенствованию орудий труда, приводимых в действие одним человеком, а тем самым создал новую материальную основу для сохранения такого труда. По-видимому, необходимо также больше принимать то обстоятельство, что различные предметы и орудия труда предполагают различную психологию труда, а, следовательно, и различные по строению организации, комбинации труда. Универсализм форм труда недостижим прежде всего из-за разнородности предметов и процессов труда. Вот, наверное, почему в истории никогда не было чистых формаций». (Ципко А. С. Некоторые философские аспекты теории социализма. – М.: Наука, 1983. – Стр. 55–56.) Этот пример показывает, что уже до перестройки, используя марксистский язык объективности, можно было в открытой печати писать, что реальная история давно разошлась с марксистским прогнозом, что коммунизм отнюдь не является имманентной потребностью истории. Еще легче было критиковать в открытой печати отдельные, изначально утопические представления Маркса о коммунизме. Уже в 1980 году в своей книге «Социализм: жизнь человека и общества» я показал, что учение Маркса о коммунизме как обществе, где все богатства польются полным потоком, было изначально утопично. Кстати, именно в этой книге я впервые показал, что в основе марксизма лежат верование и убеждение просветителей, наивный оптимизм конца XVIII – начала XIX века. «Необходимость уточнения и конкретизации старого, выработанного социалистами XIX века идеала жизненного благополучия потому и назрела, что в последнее время возникли новые объективные ограничения на пути ускоренного роста потребления, который был характерен для европейских стран в последние двести – триста лет. Не следует забывать, что выдвинутому Марксом и Энгельсом тезису о небывалом техническом, промышленном прогрессе в будущем обществе, который обеспечит необходимое для коммунизма изобилие, соответствовало характерное для эпохи Просвещения убеждение, что земля, как кладовая полезных для человека вещей, неисчерпаема. У Маркса, как и у идеологов теории непрерывного прогресса – Кондорсе, Фихте (1762–1814), Гердера (1744–1803) – оптимистическая вера во всемогущество познающего разума сочеталась с убеждением в неисчерпаемости тех благ, которые таит природа для человека и которые последний у нее должен для себя позаимствовать. Не случайно у Карла Маркса мы находим тот же фихтевский призыв изучить природу до самых ее затаенных глубин, а потом без всяких усилий раз и навсегда завладеть ею» (с. 131–132).

[139] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 39.

[140] См. об этом: Ойзерман Т. И. Оправдание ревизионизма. – С. 489–490.