— А твой папа?
Томо издал смешок.
— Кое-что не меняется, — сказал он. — Но он смирится. Наверное.
Я открыла сумку и устроила домашнее задание между стопками бумаг и учебников.
— О, сэнкью, — сказал он.
— Всегда пожалуйста. Так я могу тебя видеть каждый день.
Он рассмеялся.
— Тебе не нужен повод.
— Как твоя рука? — он сломал ее, когда сила Тсукиёми чуть не разорвала его на части. Когда он взбирался по ступенькам, было видно, что он еще и ногу потянул. Из-за ран и синяков ему пришлось пропустить турнир кендо.
— Врач сказал, что написать вступительные экзамены в феврале я смогу, если буду соблюдать указания.
— А ты?
Томо криво улыбнулся.
— Томо.
— А я не люблю приказы.
Я вздохнула и опустилась на его кровать.
— Но экзамены важны, и ты это знаешь.
— Кэти, — его голос был низким и красивым. Я хотела целовать его снова и снова, ведь теперь мы были свободными. Но вместо этого я сидела рядом с ним, он передал мне милую тетрадку с картонной обложкой. На голубом фоне были маленькие панды и коричневые медведи, дополняли картину деревья сакуры и улыбающиеся онигири.
— Что это? — спросила я.
Он покраснел.
— Открой.
Я медленно перевернула обложку и удивленно открыла рот.
— Ох.
Новый альбом с рисунками, наброски были еще красивее, чем раньше. Цветы были полны оттенков серого, очерчены осторожными черными линиями и казались такими настоящими, что хотелось понюхать их. Рисунки трясогузок и оленей, бегущих лошадей и драконов в небе. Я быстро переворачивала страницы, желая увидеть больше. Красота переполняла меня, окружала меня, пока я не забыла все, кроме мягких линий карандаша, кроме особого голоса Томо, для которого ему не нужны были слова.
Так он видел мир. Это было в его сердце. Он рисовал разное, но он рисовал это сам, рисовал прекрасно и свежо.
Я перевернула страницу и замерла.
Он нарисовал меня. Мое лицо было повернуто к окну поезда, волосы выбились прядями из хвоста. Я перевернула страницу и там снова увидела себя — изгиб своей спины, свою ногу, я сидела на краю пруда, подняв голову к небу. Еще на одном рисунке я сидела за столом, подперев рукой голову, карандаш замер над страницей, пряди волос плясали на ветру их открытого окна.
Я перевернула страницу. Незаконченный рисунок меня, тянувшейся за книгой на полке, простыня была обернута вокруг моего тела, как на мраморных статуях. И она плотно прилегала к моему телу, из-за чего мои щеки запылали.
Томо нервно рассмеялся и забрал альбом.
— Этот ты не должна была видеть, — он закрыл альбом и оставил его на кровати. — Хотя я не могу еще изобразить все детали.
Я покраснела еще сильнее. Но рисунки не были опасными и сделанными на скорую руку. Они были нежными и изящными, такие могли висеть в музее. Я ощутила благодарность за то, что он мог видеть такую красоту во мне, как и я видела ее в нем.