Голос Томо кричал мне:
— Кэти, — скулил он, боль пропитывала его голос. Я никогда не слышала его таким. Страдания в голосе заставили слезы затмить мое зрение. — Кэти, — вопил он все громче, протягивая руку ко мне. Чернила ураганом окружали его, золотая пыль и вспышки синего разносились над полем. Ветви и травы пригибались от порывов жесткого ветра.
Ишикава вцепился в свои волосы.
— Грин, делай что-нибудь! — молил он. — Останови это!
— Ты должна это сделать, — сказал Джун, поднимаясь на ноги. — Он не выдержит силу Тсукиёми. Она разорвет его на клочки! Он умрет, если ты не ударишь.
— Он умрет, если я ударю! — простонала я. Что же делать? Должен быть другой путь.
Голос Томо дрожал от боли.
— Кэти!
— Я должна его спасти, — сказала я. — Томо!
— Он уже не Томо! — рявкнул Джун, нас окружили чернила. Слова пронзили меня, вырывая из оцепенения.
Я крепко обхватила меч и шагнула к Томо.
«В конце всегда смерть», — это Аматэрасу повторяла с самого начала. У меня был лишь один выбор: кого выбрать? Мир или Тсукиёми. Томо обречен изначально.
Томо был сломлен, он тянулся ко мне.
— Прошу, — молил он, чернила окружали его, он тянулся к моей руке. — Предай меня, Кэти. Я прощу тебя. Я люблю тебя. Сделай то, что должна!
— Урусай! — крикнула я. — Заткнись! Как я могу сделать это, когда ты говоришь о любви? Почему все должно быть так? Это нечестно! — слезы размывали зрение, стекали по моим щекам.
— Прошу, — задыхался он. — Останови меня. Аматэрасу дала тебе силы остановить меня. Сделай это!
Джун ошибался, так думала я, глядя на острое лезвие Кусанаги но Тсуруги. В душе он оставался Томо. И он боролся даже сейчас, он не позволял гневу захватить его.
Он был Юу Томохиро до последнего вдоха. До последнего его вдоха я любила его, он любил меня. Я стояла перед ним, чернила окружали его бурей агонии. Он кричал, пока Тсукиёми вырывался из него, его крики напоминали вопли инугами или они, японских демонов. Я хотела зажать руками уши. Я хотела, чтобы все кончилось.
Я крепче хватила рукоять Кусанаги.
Он опустил руки, открывая грудь, чтобы я могла ударить.
— Я люблю тебя, — тихо сказала я, поднимая меч.
Он ждал, что меч пронзит его, вырежет из него жизнь, заберет надежду.
— Знаю, — задыхался от боли он.
Рука дрожала, меч был тяжелым, он помнил. Он знал метку, он знал, куда ударять.
Я подняла меч в воздух, слезы текли по щекам, я всхлипывала.
Он зажмурился, стиснув зубы от боли.
Ветер и чернила окружали нас.
«Теперь, — сказала Аматэрасу, — наберись смелости и спаси его».
Я глубоко вдохнула.
— Прости, — всхлипнула я.