Большое путешествие двух запутанных частиц: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ритка приехала в июле. Чтоб мы могли встретиться вдвоем, сообщила родителям не верное время прибытия электрички – на полтора часа позже реального. Я волновался. Надел новые футболку и кроссовки, джинсы вынужденно остались прежними. Мысли роились в голове. Вдруг вспомнилось, что на многих фото из Кракова рядом со светловлаской отирался подозрительный тип, холеный, с неприятной рожей…

Наконец – поезд, томительные мгновения, и вот Ритка с небольшим саквояжем элегантно порхает по ступенькам вагона.

Это была она и не она одновременно. Те же смеющиеся губы, брови вразлет, светлые локоны, тот же взгляд полный жизни и уверенности, но я чувствовал: это не Ритка, которая живет в моей голове. Волосы в незнакомой прическе, бледная помада взамен прежней алой, ресницы черней черного и такие огромные! Я не специалист в женских фенечках, всех деталей не передам, но тогда подумалось, что Риткино цветение куда сильнее моего, рвётся в стратосферу ракетой, закручивает (не может не закручивать!) вихрем мужчин из целевого каталога Альгиды Элеоноровны и Бориса Ивановича, а сама Ритка становится частью жизни бесконечно далекой от Ейска.

Мы смотрели друг на друга робко улыбаясь и будто бы стыдясь этой робости. Она сделала шаг навстречу и все незнакомое, чужое испарилось, я бросился к ней и стиснул в объятьях. Моя!

К дому пошли пешком, Ейск не большой город. Я тащил саквояж, она несла подаренные мной цветы, спрашивала как я пережил год разлуки. Протокольный вопрос вообще-то! Конечно скучал, сны снились всякие, интимные, а иногда кошмары. Ну, про кошмары я умолчал. В какой-то момент Ритка остановилась и посмотрела на меня так, что в груди вскипело.

– Поцелуй меня, пожалуйста. Прямо сейчас, – подрагивающими губами попросила она.

Мы находились в центре, на улице Энгельса, прохожих сновало порядочно и меня это прежде смутило бы (не люблю показуху, Ритка знала). Но отчего-то ей требовался поцелуй там и тогда, в определенной точке пространственно-временного континуума, как выразился бы Эйнштейн. Взглянув в бездну Риткиных глаз, я без колебаний поцеловал, забыв мгновенно о прохожих, о нормах морали и воспитания. Просто почувствовал – так правильно, а я, как уже говорил, не люблю размышлять над чувственным, размышления всё портят. В ответ она, легенький воробушек, обвила мою шею руками и не отпускала долго, даже после поцелуя.

Родителей Ритки мы встретили на крыльце их дома, когда они собирались выезжать на вокзал. Они озадаченно уставились на нас, но по невозмутимому лицу дочери быстро раскусили уловку. Борис Иванович раздосадовано крякнул, Альгида Элеоноровна ледяным тоном возвестила, что "Маргарет звонил Томаш" и одарила меня многозначительным взглядом. Это она наверняка о подозрительном типе с краковских фото.

Ритка крепко сжимала мою руку, по ее просьбе я опустил саквояж на ступеньки крыльца.

– Душно в доме. Мы прогуляемся к морю, – коротко уведомила она родителей.

– У нас Тошиба, кондишн… – бодро начав, Борис Иванович мгновенно сдулся. Мы уже шагали в сторону порта.

– Они бывают грубы, – извинилась Ритка, – мамину фразу в голову не бери, чушь.

Я и не брал. Зачем? Светловласка со мной, здесь, а значит все в порядке.

На пляже, ощупывая пальчиками мои окрепшие в портовой работе плечи и восхищенно улыбаясь, она прошептала "классный ты у меня!" и от этого по спине забегали неукротимые табуны мурашек. Мы оба с трудом дождались темноты.

11

 У нас был месяц. Самый лучший месяц в отношениях, у него даже чувствовался вкус – меда с горьким кофе. Тогда, я по обыкновению не задумывался почему такой, но мне он нравился безумно. Сладкий, душистый, с ноткой тоски по каждой прожитой секунде. Риткины волосы расплелись из причудливой прически в обычную, губы зарозовели юным естеством, по щекам и носику рассыпались привычные веснушки. Снова она стала моей до последней клеточки. Освободившись в порту, я несся к любимой девчонке как угорелый, к этому времени она приканчивала очередную порцию Шекспира на английском и мы получали друг друга в полное распоряжение.

Разговоров о ее учебе или моих злоключениях не вели, казалось и не было ничего, приснилось, а теперь мы пробудились и все по-прежнему – разглядываем в бинокль космос по ночам, едим абрикосы и сливы на пляже, уплетаем жаренную тарань, даже на крышу нового школьного сарая забрались как-то.

Вдвоем исходили вдоль и поперек старый Ейск, очерченный улицами Богдана Хмельницкого и Романа, катались на великах к аэродрому, поглазеть на взлетающие военные самолеты, целых два раза бывали со школьными друзьями в Должанке с ночевками в палатках. Это благодаря Лёньке Моисееву. Отец отдал ему необъятную Волгу кремового цвета, так что Лёнька, не отягощенный ничем кроме барной кутерьмы, охотно выполнял транспортную функцию!

 Женька училась в Ейском медучилище на медсестру, в ее семье сложилась напряженка с финансами, отец запил от безработицы, мать болела, старшая сестра, тоже медсестра, еле сводила концы с концами. Надюха поступила в Краснодарский институт Культуры, бросила его после двух семестров и взамен нашла в Ейске что-то новомодное по направлению рекламы. Саня учился заочно, относился к процессу формально. Он всецело отдался торговле кассетами да дисками на рынке и здорово изменился – постригся коротко, нахватался жаргонных словечек вроде "кэша", "рыжева" и "котлов", мечтал о "шестисотом мерине".

 На ласковых Должанских пляжах мы старались отвлечься от трудностей. Жаль, Лёнька злоупотреблял алкоголем, а во вторую поездку замучил всех предложениями "травы и таблетосов", "а то мы скучные". Дошло до безобразного – он взбрыкнул на очередной коллективный отказ (лишь Надюха покурила с ним самокрутку) и демонстративно укатил в Ейск, оставив нас "подумать над нашим поведением".

Мы и подумали. На ближайшей пляжной дискотеке оторвались по полной. Тогда гремели «Руки вверх!», это была их эпоха. И наша. Мы с Риткой танцевали в центре площадки под «Ай-яй-яй, девчонка!», мне казалось, что моя девчонка божество. Периодически включались медленные песни, она льнула ко мне, запускала пальца в волосы, а я жадно обнимал ее за талию и мы покачивались, не утруждаясь изображать какие-то па. Когда Сергей Жуков затягивал, «не хочу чтобы видела ты, как я тихонько плачу…» синхронно прыскали со смеху.

– Попробуй только поныть! – шутливо пригрозила Ритка и поцеловала, не позволив ответить.

К палатке после дискотеки шли долго. Ритка попросила Саню прочесть что-нибудь из нового, но у нашего поэта новинок не оказалось и он смутился. Тогда Ритка выразила надежду, что "кэш" все-таки будет отпускать Саню в поэтические отлучки, а пока можно ограничиться "классикой".

– Понимаете, – оправдывался Саня, – рифмы в последнее время складываются в страшное уродство. Кровь, говно, деньги… О красивом посреди ужасного могут сильные духом сочинять, а я, похоже, только передатчик реальности, слабак, огня внутри нет.

Огонь мы разожгли натуральный, в виде костра. Саня с Женькой застряли возле него надолго, сосредоточенно беседовали, будто обсуждая детали ограбления. Надюха молча прихлебывала чай из консервной банки. Она любила так делать – заварит прям с остатками сгущенного молока и пьет, ни капельки сладкого продукта не теряется. Надюха переживала за Лёньку.

Ритка увлекла меня в палатку. Мы улеглись с распахнутым пологом, комарья в тот год не было. Она положила голову на мое плечо, закинула на меня ножку и быстро уснула. Подумалось, что мы ни разу не спали вместе раньше. Впервые слышал ее сонное сопение, берег ее совершенно беззащитную. Это неописуемое чувство.

Утром притащился Лёнька. Просил прощения, каялся. Надюха гневно заявила, что он козёл и пора бы ему завязывать с дурью. Поразительно, но Моисеев, не терпевший критики, принял упреки смиренно. На обратном пути заехали на кладбище, проведать Вальку. На его могиле еще стоял деревянный крест с простой табличкой, без фото. Женька ревела, Ритка и Надюха едва сдерживались. У меня в горле стоял ком. Уверен, парни испытывали то же самое.

12

Месяц пролетел быстро.

Я смутно помню дни перед Риткиным отъездом. Суматошные сборы, перепроверки багажа. Его загодя отправили в Киев оказией с родственниками Бориса Ивановича, гостившими в Ейске. Удивительно, но Альгида Элеоноровна стала относится ко мне как будто лучше, Борис Иванович тоже.