Он все еще разглядывает Женю из-под насупленных бровей, словно рыжий бычок, готовый боднуть.
Золотые якоря прыгают по темно-синей спине бегущего матроса Вовы.
Взрослые говорят:
— Дети…
И не делают других замечаний.
Кто-то берет Женю за плечо.
Над девочкой усатое лицо. Блестящие пуговицы почти задевают Женин нос.
— Кто разрешил вам бегать? Лично я не разрешал. Я — самый главный в вагоне, — грозно говорят усы. — Я — проводник.
Женя и Вова повторяют:
— Проводник.
И чуть испуганным, любопытным взглядом провожают важную спину проводника.
Куда он пошел?
Известно куда: показывать поезду дорогу.
Вова касается воротника матроски, как бы случайно поглаживает пальцами вышитые якоря, громко объявляет:
— А мой папа морской боцман!
И «боцман» звучит почти так же важно, как «проводник».
— Мой папа, — тихо говорит Женя, — строитель… — И трется щекой о папин рукав.
Солнце скатилось к самому горизонту.
Поезд переезжает реку. Вода блестит рядом с мостом, как первомайский салют.
— Ты видела море?
Нет, Женя не видела море. Даже Московское, хотя столько лет живет в Москве.
— Море больше реки… в тысячу… в миллион раз. Мой папа плавает в море.
Женя сразу представляет себе: Вовин папа, морской боцман, плавает по морю, что в миллион раз больше реки, то саженками, то на спине, то «по-собачьи».
Гаснут речные лампочки.
— Знаешь что, — говорит Вова, — я пойду к маме.
Глава вторая
Старичок склонил голову, будто нюхает каштановый в клеточку галстук. Очкам надоело цепляться желтыми лапками за старичковскую переносицу, очки собираются улететь на своих круглых стеклянных крыльях за тридевять земель. Не тут-то было: черный шнурок не позволяет далеко лететь: немножко можно, а за тридевять земель, извините, пожалуйста.
Женин папа добывает из авоськи свертки и шепчет, не желая разбудить старичка.
— Ветчина… отлично… жареная курица… смотри-ка, с ножками-рожками.