Огюст Ренуар: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эпизод с Раулем Риго заставил меня перескочить через войну 1870 года. Поражение нисколько не отразилось на судьбе Ренуара. По правде сказать, оно не повлияло ни на кого, если не говорить, разумеется, о самом императоре и политиках, обязанных ему своим положением. Поражение лишь усилило культ золотого тельца, этого непризнанного божества XIX века. Люди того времени называли культ процветанием. То было зарей золотого века посредников, продавцов и ловкачей.

Ренуар рассказывал мне о войне 1870 года лишь с тем, чтобы лишний раз подчеркнуть преимущества политики «поплавка». Его рассказ звучал отнюдь не победно, а, напротив, был проникнут большой печалью. Воспоминания того времени всякий раз воскрешали в памяти тяжелую утрату, о которой я вам вскоре поведаю.

Хотя отец не проходил военной службы, ему пришлось явиться в рекрутское присутствие во Дворце инвалидов. Там его признали годным для военной службы. Поставленный в известность князь Бибеско настаивал, чтобы отец согласился на зачисление в штаб генерала дю Барайля, адъютантом которого был он сам: «Вы захватите свои краски и будете заниматься живописью. Немки с их белокурыми волосами и румяными щеками послужат для вас прекрасными натурщицами. Разумеется, Берлин не слишком веселый город, но мы, может быть, будем стоять гарнизоном в Мюнхене. Покатаемся по озеру и будем пить хорошее пиво». Мой отец проявил твердость. Необходимость идти драться ему ничуть не улыбалась. «Я очень боялся выстрелов, но не мог себе представить, что кто-нибудь пойдет за меня сражаться, пока я стану заниматься живописью с генералом дю Барайлем. Если бы того, кто пошел за меня, убили, я потерял бы сон на всю жизнь. Я твердо объявил Бибеско, что буду там, где укажет судьба». Базиль принял приглашение Бибеско, его не прельщала идея заниматься живописью, пока другие пойдут в штыковую атаку, но соблазняла перспектива скакать на лихом коне, мчаться под свист пуль, отвозя ответственное донесение, от которого зависит исход сражения. Ренуар опасался, что все будет обстоять совершенно иначе: «Они вздули австрийцев, а если судить по тем, которых я знал, мы здорово на них смахиваем».

Сначала течение понесло «поплавок» в кирасирский полк. Однако генеральный штаб как раз решил увеличить кавалерийские части, «чтобы быстрее добраться до Берлина!» Понадобилось объезжать лошадей. В соответствии с неподражаемой логикой армии, моего отца, в жизни не сидевшего верхом на лошади, послали в ремонтный запас в Бордо. Он провел всю войну сначала в этом городе, потом в Тарбе, вдали от пальбы, заставлявшей его вздрагивать.

Прибыв в эскадрон, он честно заявил унтер-офицеру, что не умеет сидеть на лошади, «рискуя, что меня переведут в пехоту, но я хотел быть честным до конца». Унтер-офицер послал его к лейтенанту, тот к капитану. Последний нисколько не удивился. «Какая у вас профессия?» — «Художник-живописец». — «Еще удачно, что они не послали вас в артиллерию». Это был славный малый, профессиональный кавалерист, обожавший лошадей и огорченный тем, что с ними придется скоро расстаться и отправить на эту «бессмысленную бойню». Дочь капитана увлекалась живописью. «Вы будете давать ей уроки». — «Я мог бы, пожалуй, научиться ездить верхом». — «Верно! Это вы здорово придумали!» Оказалось, что у Ренуара были кавалерийские способности: через несколько месяцев он сделался законченным наездником. Капитан поручал ему самых нервных лошадей. «Ренуар отлично с ними справляется. Вначале он позволяет им делать что угодно, а кончается тем, что они делают все, что он захочет». Молодой кавалерист применял к лошадям тот же снисходительный метод, что и к моделям. «Я был совершенно счастлив. У капитана я был принят как свой человек. Следил, как девочка пишет маслом, и между тем сам делал ее портрет. У нее была превосходная кожа. Я рассказывал ей про своих парижских друзей. Очень скоро она сделалась еще большей революционеркой, чем я. Ей хотелось сжечь картины г-на Винтерхальтера»^[79].

Капитана перевели в Тарб и он захватил с собой моего отца, которому все больше и больше нравилась его новая профессия. «Надо увидеть тарбскую лошадь. Мне они нравятся больше всех: в этих крепышах как раз достаточно арабской крови, чтобы придать им благородство. Лишь с одним из этих коней мне пришлось повозиться. Строптивец нашел способ, как от меня избавиться: всей тяжестью он приваливался к стенке манежа, стараясь раздробить мне ногу. Я испробовал хлыст, ласку, сахар — ничего не помогло. Впрочем, и не удивительно — у него был лоб, как у Гюго!»

Сразу после демобилизации, в самый разгар Коммуны, Ренуар вернулся в Париж. Он стал разыскивать друзей. Почти все покинули столицу, осажденную французами, кроме, кажется, Писсарро, Генетра и, разумеется, музыканта Кабане, который перебивался со дня на день и не мог позволить себе роскоши путешествия. Кто-то из них сообщил моему отцу о смерти Базиля. Тот был убит, когда все было уже проиграно и разгром был очевиден, и убит не скачущим верхом на коне по полю сражения, в стиле Делакруа, а глупейшим образом, при артиллерийском обстреле в Бон-ла-Роланд, на грязной дороге, которую немцы засыпали снарядами, чтобы увеличить растерянность беглецов. Бибеско, раненный за несколько дней до катастрофы, сумел выбраться: крестьяне спрятали его в овине и выходили.

У Ренуара были многочисленные связи среди революционеров. Мы знаем о его преклонении перед Курбе. Он, однако, отказался от всякой административной должности. Снова «поплавок»! И главным образом твердое убеждение, что дело художника — писать! «Я несколько раз ходил к Курбе. Все мысли его были заняты Вандомской колонной. Счастье человечества зависело от ее падения». Ренуар пытался дать мне представление о своем знаменитом старшем друге, подражая его слегка сюсюкающему произношению: «Эта колонна нам надоела!»

Ренуар не любил задерживаться на этом периоде из-за воспоминаний о Базиле, «таком чистом, подлинном рыцаре, друге моей молодости!», а также оттого, что во время Коммуны, и особенно после «злоупотребляли расстрелами». Он слишком любил жизнь, чтобы его не отвращало видение смерти. «Славные ребята, полные добрых намерений, но нельзя же повторять Робеспьера! Они отстали на восемьдесят лет. И зачем сжигать Тюильри? Дворец никому не мешал и не был такой „подделкой“, как те, что мы видим теперь».

Коммуну разгромили. В Париж вошли версальцы. На смену казням реакционеров пришли казни народных трибунов. «Единственная казнь, которую я допускаю, это казнь Максимилиана в картине Мане^[80]. Красота черных пятен оправдывает грубость сюжета». Курбе был арестован и поговаривали об его расстреле. Не спасло ли его вмешательство князя Бибеско, которого предупредили друзья художника? Вероятно. Прежде чем расстаться с Коммуной, приведу еще одно высказывание Ренуара: «Это были сумасшедшие, но в них был тот огонек, который не затушишь». Ренуар не дожил до того, чтобы увидеть, как маленький огонь превратился в огромное пламя.

В наших разговорах редко упоминалось кафе Гербуа, где после 70-го года собирались молодые художники, группировавшиеся вокруг Мане. Зато очень часто говорили о кафе «Новые Афины». Поль Сезанн-сын сводил меня туда перед войной 14-го года. Сутенеры и проститутки с площади Пигаль заменили Мане, Сезанна и Писсарро. Я пытался представить себе, как, приведенный туда своим братом^[81] Ван-Гог^[82] усаживается за стол, за которым Гоген^[83] и Франк Лями страстно спорят о живописи. Было трудно вообразить бородатые, горящие убеждением лица молодых художников прошлого века, на месте бритых, напыщенных и вместе с тем озабоченных лиц новых посетителей. Наступил полный упадок. Последней попыткой спасти кафе был розыгрыш «моноприза» стриптиза. Двадцать обнаженных девиц — за стоимость билета в кино. Бедняги демонстрируют перед посетителями свои несвежие прелести как раз там, где собирались представители французской школы, которая одухотворяла наготу, освободив ее от малейшей примеси распутства. Иногда я невольно думаю: «Что, если бы отец это видел?» Но воспоминание о нем тотчас ставит все на свое место. Я отлично знаю, что бы он сказал: «В помещении сквозняки. Эти милые девицы простудятся».

В период, предшествовавший женитьбе, куда больше, чем страстные споры в «Новых Афинах», Ренуара занимали приемы у Шарпантье. Знакомство с ними уже состоялось, раз портрет матери Шарпантье был написан в 1869 году. Однако страх «прослыть за карьериста, пробивающего себе дорогу», удерживал его от посещения этого дома. Возобновление отношений последовало за выставкой, устроенной моим отцом, Бертой Моризо^[84] и Сислеем спустя несколько лет после войны в особняке Друо. Берта Моризо была свояченицей Мане, дружившего с Шарпантье. Унося с выставки картину Ренуара «Берег реки с рыболовом», которую он купил за сто восемьдесят франков, Шарпантье настоял на том, чтобы отец приходил на вечера, которые сделали салон мадам Шарпантье известным. Он заслужил свою репутацию. Эта подлинно светская дама сумела воссоздать дух салонов Старого Режима. Мопассан, Золя, Гонкуры, Доде были постоянными посетителями этого дома. Иногда в нем появлялся сам Виктор Гюго. В живописи Шарпантье отдавал предпочтение «непримиримым», еще до того как они стали импрессионистами. Среди политических деятелей тут бывали Гамбетта^[85], Клемансо^[86], Жеффруа^[87] — все, кто были противниками Империи и Мак-Магона^[88]. Шарпантье основал газету «La Vie moderne», поручив ее издавать, редактировать и составлять моему дяде Эдмону; основной задачей газеты была защита молодой живописи. Шарпантье помог открытию галереи, где могли выставляться картины импрессионистов. Однако затея оказалась чересчур убыточной и галерею пришлось закрыть.

Отношения Ренуара с Шарпантье нашли отражение в картинах, которые он создал в их семье. Эти крупные буржуа были не только приветливы и милы в обращении, но их было очень приятно писать. «Мадам Шарпантье напоминала мне мои юношеские увлечения, модели Фрагонара. У девочек были очаровательные ямочки на шее. Мне льстили. Я забывал про ругань журналистов и наслаждался бесплатными моделями, которые вдобавок позировали очень охотно». У Шарпантье Ренуар познакомился с Бераром, ставшим впоследствии его преданным другом. Отец подолгу жил в замке Бераров, в окрестностях Ко. Там также оказалось много добровольных натурщиц. Ренуар писал без устали. Когда не было холста или бумаги, Ренуар расписывал двери и стены, к великой досаде добродушной мадам Берар, не разделявшей «слепого» восхищения своего мужа живописью гостя. Пребывание и работы Ренуара у Шарпантье и у Бераров описаны гораздо лучше, чем могу это сделать я, наследниками обеих семей: «Ренуар в Варжемоне» в отношении Бераров и «Ренуар и дети» — о его дебютах у Шарпантье. Хочется еще раз отойти от общих фактов и прибегнуть к анекдоту: мне его рассказала мать со слов Берара. Однажды отец, работавший в лесу Марли, вспомнил, что его пригласили Шарпантье на званый обед. Там он должен был встретиться с Гамбеттой, находившемся тогда в зените своего могущества. Шарпантье хотелось убедить министра передать Ренуару заказ на роспись большого панно в новой ратуше. Отец быстро сложил вещи, оставил все у родителей в Лувесьенне и помчался, как он умел это делать, на станцию Марли. К уходу парижского поезда он опоздал. Знакомый ему начальник станции позволил вскочить на проходивший вслед за пассажирским товарный поезд. На нем он доехал до сортировочной станции Батиньоль. Благополучно выбравшись оттуда, он помчался дальше как угорелый по кварталу, который был в то время отдаленной окраиной. Наконец его подобрал случайный фиакр и доставил домой. Там он в два счета переоделся. Ренуар терпеть не мог всего ритуала облачения в вечерний туалет и потому, чтобы выиграть время, не меняя сорочки, нацеплял сверху некую странную комбинацию из воротничка и манишки, «которые отлично заменяли всю штуковину». Впрочем, эта манера одеваться была тогда довольно распространенной. Прибыв к Шарпантье, он торжественно передал лакею цилиндр, кашне и перчатки. Затем снял накидку и вошел в гостиную, раньше чем обалдевший лакей сообразил остановить его. Ренуара встретил оглушительный взрыв хохота: в спешке он забыл надеть фрак и был в одном жилете. Шарпантье тут же снял фрак. Его примеру последовали остальные мужчины. Гамбетта заявил, что это очень «демократично». И обед продолжался весело, как обычно.

Шарпантье откровенно изложил Гамбетте свой план росписи. «Этот молодой художник способен возродить искусство фрески. Он принесет славу вашей Республике». Оратор подозвал к себе Ренуара. «Мы не можем передать вам заказ. Ни вам, ни вашим друзьям. Это может повести к падению правительства». — «Разве вам не нравится наша живопись?» — «Напротив, это единственная живопись, которая заслуживает внимания. Те, кому мы даем заказы, ничего не стоят. Но ничего не поделаешь!» — «Почему же?» — «Вы революционеры!» — Мой отец был ошеломлен и не удержался от возражения: «Допустим, но вы сами? Кто вы такие?» — «Вот именно, — ответил Гамбетта, — мы должны искупить свое происхождение, свои взгляды и проводить наши демократические законы, выбрасывая балласт, то есть то, что имеет второстепенное значение. Гораздо лучше, если Республика будет жить с плохой живописью, чем умрет с великим искусством».

Вспоминая о времени, которое предшествовало войне 1870 года и непосредственно за ней следовало, я не упомянул о близких отношениях Ренуара с двумя лицами, оказавшими влияние на его становление, — художником Лекером и Лиз, очень милой женщиной, позировавшей ему и нескольким другим художникам. У меня нет непосредственных сведений об отношениях между ними тремя. Я только знаю, что Ренуар и Лекер некоторое время жили в Виль-д’Авре у родителей Лиз.

Если рассказы о манере Ренуара говорить и держать себя в устах разных авторов отличаются друг от друга, причина заключается в том, что он сам менялся, во всяком случае, внешне, в зависимости от того, с кем ему приходилось иметь дело. В этом отношении он походил на персонажей Шекспира, чей язык и поведение приспосабливались к собеседнику. Гамлет по-разному обращается к королю, актерам и могильщику. А вместе с тем — можно ли вообразить характер более последовательный, чем у этого человека, одержимого одной идеей? Ренуар, столь же последовательный, как Гамлет, как Гойя или Паскаль, считал излишним расходовать энергию на изучение вопросов, которые не затрагивали того, что он почитал для себя главным. Этот «не упрямый ни на грош» человек, как он про себя говорил, шел своим путем с упорством паломника, отправившегося в Иерусалим. Ничто не способно было отвратить его от поставленной цели. Как это ни странно, некоторые вопросы, например политика и собственные частные интересы, казались ему недостойными внимания, тогда как отдельные мелочи приобретали в его глазах значительность, поражавшую даже самых близких.

Мир Ренуара делился иначе, чем у других людей. Это объясняет и то, почему он пережил Коммуну и другие крупные события, не соблазнившись принять в них участие. Ренуар знал о существовании ярлыков, однако не считал, что это внешнее отличие могло существенно повлиять на качество содержимого. Мне, например, известно, что категория девушек, «чья кожа не отталкивает свет», служила для мира Ренуара признаком более важным, чем немецкое или французское происхождение, чем политические и религиозные убеждения. Главный рубеж проходил для него между теми, кто чувствует, и теми, кто рассуждает. Он не доверял воображению и решительно склонялся к миру инстинктивного, противоположного рассудку. Не понимая ни одного слова из языка китайского горшечника II века, он чувствовал свое родство с ним. Зато многие современные французы были для него чужаками.

В отношении религии Ренуар был абсолютно терпимым. Он отказывался признать, что четверть миллиарда индусов могли ошибаться в течение четырех тысяч лет. Почему мы считаем, что истина у нас, а не у них? Почему богу пришло в голову объявиться именно жителям берегов Сены и прятаться от населения долины Ганга? «Кроме того, непонятно, на каком основании мне могли бы запретить поклоняться золотому кролику, если бы я захотел это сделать?» Такая мысль его забавляла, он улыбался. «Впрочем, религия золотого кролика стоит любой другой. Я отсюда вижу великих жрецов в длинноухих колпаках».

Ренуар редко переступал порог церкви, но материалистическое объяснение мира его не удовлетворяло: он оставался для него населенным таинственными силами, вопреки всем микроскопам и анализам. «Нам говорят, что дерево представляет химическую комбинацию. Я предпочитаю верить, что его создал бог и что в нем обитает нимфа». Мысль о том, что зеленая вода, омывающая скалы в Антибе, всего-навсего коктейль из кислорода, водорода и поваренной соли, повергала его в грусть. «Они хотят упразднить Нептуна и Венеру. Не выйдет! Она там навеки! — такая, какой написал ее Боттичелли». Ренуар занимал твердую позицию относительно непорочного зачатия. Вера в него представлялась ему совершенным символом экономии средств, составлявшей принцип поступков Ренуара как в живописи, так и в жизни. На научном жаргоне это не что иное, как теория продуктивности. Гора, родившая мышь, олицетворяла для Ренуара методы современного производства. Он предпочитал кротовый бугорок, который бы родил слона. Вырубают леса в горах, уничтожают деревья ради того, чтобы преподнести людям утреннюю газету, в которой нередко нет ни строчки, заслуживающей внимания. Перелистываешь страницу за страницей, которые появились в результате уничтожения великолепных сосен Канады или Орегона, только для того, чтобы прочесть детски-наивную рекламу, расхваливающую какую-нибудь косметическую мазь или средство против мозолей. Несколько томов Монтеня, для которых потребовалось немного старого тряпья, значат куда больше, чем два десятка газет. Некоторые художники загромождают красками свою палитру. Любой оттенок на картине достигнут посредством краски из отдельного тюбика. Благодаря современной химии эти краски обладают блеском и богатством, которых не знали в старину. Тем не менее все это ведет к бесцветным результатам. Ренуар писал не более, чем десятком красок. Они выдавливались из тюбиков на тщательно очищенную палитру очень аккуратными маленькими кучками.

С помощью этих скромных средств он писал свои переливающиеся шелка и светящуюся кожу. История юной еврейки из Галилеи, давшей жизнь богу, не утратив при этом своей чистоты, воплощала в его глазах идею, из которой он хотел извлечь пользу. Основное деление мира Ренуара проходило, возможно, между уважением к средствам, которые природа отдает в распоряжение людей, и порчей этих богатств, между желанием не переделывать творение создателя и тщеславной попыткой нарушить установленное им равновесие.

В рассказах отца меня поражало количество людей, которых он знал коротко. То были светские люди, как художник Кайботт^[89], открывший двери Лувра молодой живописи тем, что пожертвовал государству свою коллекцию. Доктор Беллио, румын, гомеопат, князь Бибеско, который в этот период как будто отошел от круга моего отца. Даррасы, имеющие, как мне кажется, отношение к бордосскому капитану, богатые банкиры Казн д’Анвер, Катюль Мендесы^[90], удивительный мсье Шоке^[91], торговец Дюран-Рюэль^[92] — «папаша Дюран». Актрисы вроде очаровательной Жанны Самари^[93], Элен Андре, мадам Анрио и ее дочь. Ренуар упоминал столько имен, что моя память их путает.

Дальше идут натурщицы, все эти Нини и Марго, Сюзанна Валадон^[94] и работницы, которых он останавливал на улице. Случайные встречи превращались в горячую дружбу. Его любили — я это говорил и повторяю. Свидетели его юности, которых я знал, не могли без волнения говорить о нем.

В наших разговорах постоянно всплывало имя Поля Дюран-Рюэля. «Папаша Дюран» не боялся риска; «папаша Дюран» великий путешественник; «папаша Дюран» ханжа. Все это Ренуар подтверждал. «Нам был нужен реакционер, чтобы отстаивать нашу живопись, которую „салонники“ называли революционной. Его, во всяком случае, не стали бы расстреливать за одно с коммунарами!» Однако чаще всего он говорил: «Папаша Дюран славный старик!» Затем в его жизнь вошли Воллар и Бернхаймы, берлинский Кассирер и другие крупные торговцы, более озабоченные распространением живописи, в которую они верили, чем заработком. Первым был Дюран-Рюэль. «Без него мы бы не выжили». Говоря об этом, Ренуар думал не о жизни искусства, а о собственном бренном существовании. «Энтузиазм, разумеется, хорошая штука, но им не набьешь брюхо!» Я припирал отца к стене: «Ты хочешь сказать, что без Дюран-Рюэля перестал бы писать?» — «Вовсе нет, — следовал раздраженный ответ, — я лишь подчеркиваю, что без него овсянку ели бы еще реже». В период этих бесед я был еще слишком молод, чтобы оценить юмор его высказываний. Ныне, при одной мысли, что Ренуар мог бы отказаться от живописи, мне становится смешно. Он настаивал, перескакивая на другое, чтобы лучше подтвердить свою мысль. «Во время Всемирной выставки 1855 года Дюран-Рюэлю не было двадцати пяти лет, а он защищал Делакруа наперекор императору, который любил одного Винтерхальтера».

Отец делал паузу, припоминая нечто, его забавлявшее: «Надо сказать, что Дюран был неисправимым шуаном^[95] и предан графу Шамбору^[96], которого он ездил навещать в Голландию!»

Дюран-Рюэль встал на сторону «непримиримых» с их первых шагов. «Хитрец был дальновиден и заранее угадал то, что было в них дельного. Он, мне кажется, искренне любил нашу живопись, особенно Моне». Дюран организовал несколько выставок картин новой школы в своей галерее на улице Лепелетье. Отец рассказывал, что вслед за одной из этих бесплодных попыток («Хоть бы один посетитель показал кончик носа!») Моне, Сислей, Берта Моризо и он решили попробовать организовать публичный аукцион в зале Друо. Публика устроила скандал. Кто-то назвал Берту Моризо «потаскухой». Писсарро дал нахалу пощечину. Началась драка, потребовавшая вмешательства полиции. Ни одна картина не продалась. Ренуар вспоминал особенно злобную статью Альбера Вольфа^[97] в «Le Figaro» по поводу одной из выставок у Дюран-Рюэля. Моя знакомая нашла мне ее. Выписываю из нее самое существенное.

«Улице Лепелетье не повезло. После пожара Оперы на этот квартал обрушилось новое бедствие. У Дюран-Рюэля открыли выставку, о которой говорят, что там будто бы живопись. Ничего не подозревающий прохожий, привлеченный флагами, украшающими фасад, входит, и его испуганному взору представляется жуткое зрелище. Пять или шесть сумасшедших, среди которых одна женщина, жалкая группа ненормальных, пораженных тщеславием, сошлись там, чтобы выставить свои творения.

Есть люди, которые покатываются со смеха перед таким зрелищем. У меня от него сжимается сердце. Эти так называемые художники называют себя „непримиримыми“: они берут холст, краски и щетки, набрасывают, как придется, несколько мазков и ставят подпись. Так, в приюте для душевнобольных в Виль-Эврар, утратившие разум люди подбирают на дороге камешки и воображают, что нашли бриллианты. Жуткое зрелище человеческой гордыни, переросшей в безумие. Попытайтесь-ка объяснить господину Писсарро, что деревья не бывают фиолетовыми, небо цвета свежесбитого сливочного масла и что ни в одной стране не увидишь того, что он пишет, и что нет разума, способного воспринять подобные заблуждения! С одинаковым успехом можно потратить время, пытаясь доказать пациенту доктора Бланша, воображающему себя папой, что он живет в Батиньоле, а не в Ватикане. Попробуйте заставить мсье Дега внять разумным доводам: скажите ему, что искусству присущи такие качества, как рисунок, цвет, выполнение, воля! Он вас высмеет и назовет реакционером. Попытайтесь-ка доказать мсье Ренуару, что женское тело не кусок разложившегося мяса в зеленовато-лиловых пятнах, обличающих стадию полного гниения трупа. В группе есть и женщина, как, впрочем, бывает во всякой знаменитой шайке. Ее зовут Берта Моризо и за ней любопытно понаблюдать. Она умудрилась сохранить женское обаяние, несмотря на все крайности утраченного рассудка.

И такое нагромождение пошлостей осмеливаются выставлять на обозрение публики, не думая о возможных роковых последствиях. Вчера на улице Лепелетье задержали несчастного, который, выйдя с выставки, кусал прохожих».

Я спросил отца, не приуныли ли они после такой статьи? «Наоборот, мы горели желанием выставляться, всюду показывать наши картины, пока не найдем настоящую публику, не отупевшую от официального искусства: ведь должна же она где-то существовать!» Их возмущали оскорбления, которым подвергалась Берта Моризо, «эта истинно благородная женщина». Сама она посмеивалась. Моне считал непонимание критиков вполне естественным. «Начиная с Дидро, который изобрел критику, — говорил он, — они все ошибались. Они поносили Делакруа, Гойю и Коро. Если бы они нас хвалили, это было бы тревожно».

Писсарро убедил товарищей в необходимости самим организовать выставку. К ним присоединился Сезанн. «Критики мерины и болваны!» Даже сдержанный Дега сблизился с группой. К ним примкнул новый пришелец, Гийомен^[98]. Писсарро и Моне хотели, чтобы в выставке участвовали только те, кто воевал с самого начала. Они не доверяли Дега — этому буржуа. Ренуар сказал: «Он сделал больше, чтобы низвергнуть мсье Жерома, чем любой из нас!» Дега соглашался с одним условием: чтобы характер выставки не был «революционным» и чтобы прикрылись каким-нибудь крупным именем. Обратились к Эдуарду Мане, которого стали признавать журналисты и представители официального искусства. Он отказался. «Зачем мне идти с вами, молодыми, когда я принят в официальный Салон, где лучше всего дать бой? В Салоне мои худшие враги вынуждены смотреть на мои полотна». В этом была доля правды. Настаивать не стали. Другие художники, полуофициальные, но достаточно независимые, чтобы понять, что «у „непримиримых“ все же есть что-то», предложили свое участие в выставке. Мой отец был за то, чтобы их допустили. Их участие уменьшило бы долю каждого в общих расходах. Из этой категории я назову художника старшего поколения — Будена^[99], которого мой отец уважал. Было арендовано помещение фотографа Надара, на бульваре Капуцинок, что дало Дега повод предложить группе назвать себя «Капуцинкой» («Настурцией»), с чем, однако, не согласились.

[79] Винтерхальтер Франц-Ксавер (1805–1873) — немецкий живописец салонно-академического направления, портретист европейских придворных кругов.

[80] …казнь Максимилиана в картине Мане. — Имеется в виду полотно Эдуарда Мане 1867 г. «Расстрел императора Максимилиана» из Городской художественной галереи Мангейма.

[81] …приведенный туда своим братом… — имеется в виду Ван-Гог Теодор, служащий картинной галереи Гупиль, содействовавший импрессионизму и другим новым течениям.

[82] Ван-Гог Винсент (1853–1890) — выдающийся французский художник, представитель постимпрессионизма.

[83] Гоген Поль (1848–1903) — известный французский живописец, скульптор и график, представитель постимпрессионизма.

[84] Моризо Берта (1841–1895) — французская художница, участница выставок импрессионистов.

[85] Гамбетта Леон-Мишель (1838–1882) — французский политический деятель, лидер буржуазных республиканцев, министр внутренних дел в правительстве Национальной обороны, председатель палаты депутатов (1879–1881) и премьер-министр (1881–1882).

[86] Клемансо Жорж-Бенжамен (1841–1929) — французский политический деятель, лидер партии радикалов.

[87] Жеффруа Густав (1855–1926) — французский писатель-демократ, художественный критик и историк искусства. Сотрудничал в прогрессивно-либеральной газете «Justice», редактором которой был Клемансо. Друг Золя и Жореса.

[88] Мак-Магон Патрис (1808–1893) — французский политический деятель, маршал. Участвовал в подавлении Парижской Коммуны. В 1873–1879 гг. — президент Французской республики, выдвинутый монархическим большинством Национального собрания.

[89] Кайботт Гюстав (1848–1894) — инженер, художник-дилетант (жанрист и пейзажист), крупный коллекционер. Участвовал в выставках импрессионистов.

[90] Мендес Катюль (1841–1909) — французский поэт и писатель.

[91] Шоке Виктор (ок. 1840–1899) — таможенный чиновник, коллекционер, одним из первых начал собирать картины импрессионистов и Сезанна.

[92] Дюран-Рюэль Поль (1831–1922) — крупный торговец картинами, издатель.

[93] Самари Леонтин-Полин-Жанн (1857–1900) — известная французская комическая актриса на амплуа субреток из драматического Французского театра (иначе Французская Комедия).

[94] Валадон Сюзанн (1865–1938) — известная французская художница, рисовальщик и гравер. Мать художника Мориса Утрилло.

[95] Шуаны — так французские аристократы-легитимисты называли себя в память контрреволюционных роялистских мятежей шуанов (конец XVIII в.).

[96] Граф Шамбор Генрих (1820–1883) — внук короля Карла X, последний из Бурбонов, претендент на французский престол.

[97] Вольф Альбер (1835–1891) — французский журналист и художественный критик, фельетонист «Figaro» и «Charivari». Один из самых активных противников импрессионизма.

[98] Гийомен Жан-Батист-Арман (1841–1927) — французский пейзажист, участвовал в первых выставках импрессионистов.

[99] Буден Эжен (1824–1898) — французский художник-пейзажист, предшественник импрессионизма.