Всемирная история. Древний Рим. Эпоха великих завоеваний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вследствие ухода римлян из Африки и гибели их флота пунийцы получили возможность полностью восстановить утраченный было контроль над Ливией, где против их владычества восстала под началом местных вождей часть нумидийских племен, а несколько десятков общин и городов отложились, став союзниками римлян. В кратчайшие сроки пунийское войско во главе с Гамилькаром жесточайшим образом наказало и привело в покорность тех из них, кто добровольно покорился римлянам. По свидетельству Павла Орозия, пунийцы наложили на них штраф в тысячу талантов серебра и 200 тыс. быков, а три тысячи старейшин городских и сельских общин отправили на виселицу (Oros. IV, 9, 9). Нумидийцы были приведены в покорность с обязательством поставить в карфагенскую армию 20 тыс. воинов. Таким образом, Ливия была полностью возвращена под власть Карфагена и над ней был установлен еще более жесткий, нежели ранее, контроль – ливийское побережье вновь на долгое время стало недосягаемым для римлян.

Наведя порядок в своих африканских владениях, карфагеняне почувствовали себя настолько сильными, что предприняли попытку перенести боевые действия на Сицилию. Под началом Гасдрубала на остров была переправлена крупная армия, усиленная 140 слонами. В ожидании будущих битв пунийский полководец тренировал своих воинов и боевых животных в окрестностях Лилибея «с целью помериться с врагом в открытом сражении» (Polyb. I, 38, 2, 4). Вслед за этим пунийцы оснастили для морской войны еще двести кораблей.

В ответ на это римляне, которым следовало восстановить флот, в течение трех месяцев спустили на воду 220 кораблей (Polyb. I, 38, 5–6). Флот возглавили консулы 254 г. до н. э. Авл Атилий Кайатина и Гней Корнелий Сципион. Отплыв к Сицилии и включив там в состав своего флота уцелевшие в прошлогодней буре 80 кораблей, флотоводцы повели армаду из 300 судов на расположенный на северном побережье острова Панорм, бывший, по словам Полибия, наиболее значимым городом в карфагенской части Сицилии (Polyb. I, 38, 7). Возведя осадные сооружения и подвезя стенобитные машины, римляне обрушили одну из приморских башен и ворвались на улицы новой части города, после чего капитулировала и городская цитадель. Оставив в захваченном городе гарнизон, консулы повели свой флот назад в Италию. Взятие Панорма стало первым весомым достижением после череды неудач, преследовавших римскую армию и флот. Вслед за этим крупным городом римлянам добровольно сдались гарнизоны целого ряда городов северной части Сицилии – Солуса, Иеты, Петры, Имахары, Тиндариса. В этой части острова лишь Термы оставались под властью пунийцев.

Достижения на сицилийском театре боевых действий вернули римлян к мысли вновь организовать нападение на африканское побережье. В 253 г. до н. э. консулы Гней Сервилий Цепион и Гай Семпроний Блез повели флот из 260 кораблей к Сицилии, а оттуда – к Африке, двигаясь вдоль побережья южнее Гермесова мыса по направлению к заливу Малый Сирт (современный залив Габес). Делая частые остановки и высаживая на побережье десантные отряды, римляне захватили и разграбили несколько десятков небольших населенных пунктов, собрав богатую добычу. Судя по всему, в этот раз сухопутная кампания в Ливии не планировалась, и консулы собирались ограничиться пиратским налетом, однако и в этом их в итоге постигла неудача. Достигнув острова Менинг (современный остров Джебра) в акватории залива Малый Сирт, флотоводцы поставили суда на якорь на прибрежном мелководье, однако не учли влияния отлива, в результате которого корабли оказались на мели. Тяжелогруженые награбленной во время предыдущих вылазок добычей суда не смогли сняться с мели даже во время прилива, и лишь пожертвовав всем захваченным добром, выбросив его за борт, консулы смогли увести корабли с мелководья. Последовавший после этого стремительный уход кораблей к Сицилии, по словам Полибия, больше походил на бегство. Возможно, его причиной было появление эскадры карфагенян, о чем свидетельствует Диодор Сицилийский. Как бы то ни было, вскоре не имевшие надлежащего мореходного опыта консулы вновь подвергли флот опасности – во время перехода от Панорма к Остии он попал в бурю, в которой погибли 150 римских кораблей (Polyb. I, 39, 5–6; Diod. XXIII, 19, 1; Eutrop. II, 23; Oros. IV, 9, 10).

Так очередной катастрофой закончилась третья попытка римлян нанести удар по карфагенянам на территории Ливии. Все три экспедиции римского флота в Ливию – в 256, 255 и 253 гг. до н. э. – оказались в итоге провальными, поскольку полководцы раз за разом принимали ошибочные решения, начисто уничтожавшие достижения одержанных ими побед. Согласно меткому утверждению Павла Орозия, «в то время никогда благополучие не оказывалось для римлян долгим, и каких бы успехов они ни достигали, тотчас же их затмевало огромное множество несчастий» (Oros. IV, 9, 8). По меньшей мере трижды Рим упустил шанс переломить ход войны в свою пользу и ускорить ее окончание на выгодных для себя условиях.

Глава 9. «…на берегу и в море»: сицилийские морские и сухопутные сражения (252–248 гг. до н. э.)

После провала морских экспедиций Рима в Африку основным театром боевых действий вновь стала Сицилия. Каждая из сторон желала закрепиться на острове и выбить противника из важнейших захваченных им городов, однако при этом как римляне, так и карфагеняне, измотанные предыдущими сражениями, старались избегать крупных битв. Пунийцы сосредоточили свои усилия на удержании Лилибея, их главной военно-морской базы на острове, где еще с 254 г. до н. э. обосновались войска под командованием Гасдрубала. Римляне, потеряв в 253 г. до н. э. большую часть флота, решили отказаться от морских сражений и оставить в строю лишь 60 кораблей, задачей которых была защита побережья Италии, а также доставка войск на Сицилию и снабжение их там всем необходимым. Отсутствие достаточного количества военных кораблей делало невозможным захват крупных портовых городов, подобных Лилибею, поскольку пунийцы имели возможность держать там крупные силы и снабжать их по морю. Вследствие этого римляне сосредоточили все усилия на осадах и захвате небольших крепостей, стараясь держаться «местностей гористых и труднопроходимых» и не встречаться с крупными карфагенскими силами в открытом поле, поскольку после разгрома легионов Марка Атилия Регула при Тунете боялись боевых слонов: «Когда среди римлян распространилась молва о том, как слоны в ливийской битве разорвали боевую линию и растоптали множество воинов, они были так напуганы, что в продолжение двух лет, следовавших за этими событиями, они, будь то у Лилибея или в окрестностях Селинунта, строились в боевой порядок на расстоянии пяти-шести стадий от неприятеля и в страхе перед нападением слонов ни разу не отважились ни начать битву, ни спуститься в равнину» (Polyb. I, 39, 11–12).

Сложившееся положение привело к длительной паузе в активных боевых действиях, затянувшейся на полтора года – весь 252-й и первую половину 251 г. до н. э. Из значимых событий этого времени на Сицилии можно упомянуть разве что овладение римлянами городом Термы, последним подвластным Карфагену пунктом на северном побережье острова. Важным стал также захват консулом Гаем Аврелием Коттой города Липари на Липарских островах. Возобновление активных действий на Сицилии произошло лишь в середине 251 г. до н. э., когда римской армией командовали консулы Луций Цецилий Метелл и Гай Фурий Пацил. К этому времени отсиживавшийся в Лилибее Гасдрубал окончательно уверился в страхе римлян перед боевыми слонами и отважился на масштабный поход. Узнав, что один из консулов, Гай Фурий Пацил, отбыл в Рим с половиной всего войска, а Луций Цецилий Метелл остался в Панорме, пунийский полководец во главе большой армии из 30 тыс. всадников и пехотинцев, а также 130 слонов направился к этому сицилийскому городу. Как раз приближалась пора сбора урожая, и целью Гасдрубала было либо выманить войско римлян в открытое поле для решающего сражения, либо, по меньшей мере, уничтожить на корню пшеницу, лишив тем самым горожан и гарнизон запасов на зиму.

Луций Цецилий Метелл, сознавая опасность встречи с крупной пунийской армией на открытой местности, принял решение в бой с врагом до поры до времени не вступать, но попытаться заманить Гасдрубала в ловушку. Для этого он позволил пунийцам войти в пределы области Панорма и не препятствовал им уничтожать урожай, пока они настолько не убедились в безопасности своего положения, что приблизились к городу и переправились через протекавшую перед ним реку. Увидев это, консул отправил легковооруженную подвижную пехоту непрестанно атаковать карфагенян и тут же отступать. Это делалось для того, чтобы вынудить пунийцев развернуться в боевые порядки, выставив впереди слонов, и подойти почти вплотную к городским стенам. Именно этого и ожидал римский военачальник, заранее приказавший в изобилии заготовить метательные снаряды и сложить их на крепостных стенах и снаружи у их основания. Как только пунийское войско, атакуя беспокоившие его отряды римских велитов, оказалось в пределах досягаемости стрелков, на слонов обрушился непрерывный град копий, дротиков и камней. Обезумевшие от боли животные взревели и, перестав слушать команды погонщиков, бросились прочь от городских стен, топча на своем пути пунийских пехотинцев. Вслед за слонами на пришедшую в замешательство пехоту стремительно ринулись римляне, как стоявшие у стен, так и быстро выступившие из города. Атаковав левый фланг карфагенян, Луций Цецилий Метелл окончательно опрокинул их боевые порядки и довершил разгром вражеского войска.

Пунийцы понесли колоссальные потери – Евтропий и Павел Орозий сообщают о 20 тыс. убитых (Eutrop. II, 24; Oros. IV, 9, 15). Гасдрубал за поражение при Панорме был казнен. Наиболее же впечатляющим стало то, что Луцию Цецилию Метеллу удалось захватить в бою или изловить впоследствии всех разбежавшихся по округе слонов. Это не только позволило организовать в Риме впечатляющий триумф, во время которого пленные «вместе со 130 слонами заполонили все городские улицы» (Eutrop. II, 24), но, что еще более важно, позволило наконец избавить римлян от страха перед этими грозными боевыми животными, показав, каким образом можно обращать их против своих хозяев: «Этой удачей Цецилий, по общему мнению, восстановил бодрость духа в сухопутных войсках римлян, которые теперь снова отваживались овладеть полем сражения. Когда в Рим прибыла весть об этой победе, римляне ликовали не столько потому, что с потерею слонов силы неприятеля были ослаблены, сколько потому, что победа над слонами ободрила собственных их граждан» (Polyb. I, 40, 16; 41, 1). Показательно, что сами римляне трофейных слонов в битвах не применяли и после церемонии триумфа их использовали во время представлений в римском цирке.

По всей видимости, именно ко времени после этого поражения следует отнести мирную инициативу карфагенского правительства, отправившего в Рим посольство с целью либо договориться об условиях заключения мирного договора, либо, по меньшей мере, наладить обмен пленными. Согласно римской традиции, для этого пунийцы использовали плененного в битве при Тенете Марка Атилия Регула. При всем том, что современные исследователи считают вымыслом красочные подробности посольства бывшего консула или даже само его участие в нем, рассказы античных писателей о мужестве попавшего в плен полководца заслуживают внимания. Они важны уже хотя бы потому, что позволяют представить образ идеального римского патриота, верного своему отечеству и данным клятвам.

Согласно преданию, Марк Атилий был отправлен карфагенянами в Рим с условием, что он останется пленником и вернется к ним независимо от результатов переговоров. Этим они стремились побудить его всячески содействовать заключению мира на выгодных условиях или хотя бы организации обмена пленными, ведь тогда он сам мог бы освободиться. В случае же неудачи Регула ждал плен и, вероятно, пытки и казнь. Поклявшись вернуться в Карфаген, экс-консул сделал все возможное, чтобы помешать заключению мира. Прибыв в Италию, он отказался войти в Рим, поскольку, согласно обычаю, вражеского посланника следовало выслушать за городом. В точности изложив официальные предложения пунийцев, далее Марк Атилий высказал свое мнение: поскольку Карфаген пребывает в крайне тяжелом положении, следует отказаться от заключения мира на предлагаемых неприятелем условиях и не соглашаться на обмен пленными, поскольку плененные римляне, сложив оружие перед врагом, проявили трусость и потому не заслуживают освобождения, и раз уж они не смогли достойно послужить отечеству в прошлом, то не смогут этого сделать и впредь. Среди пленных карфагенян, напротив, находится немало талантливых военачальников, возврат которых Карфагену чреват поражениями в войне.

Прислушавшись к мнению Марка Атилия Регула, настаивавшего на продолжении войны, римский сенат принял решение отклонить мирные предложения карфагенян. Вслед за этим знатный пленник, верный данному слову, вернулся вместе с пунийской делегацией в Карфаген, понимая, что за содеянное его ждет там жестокая расправа. Описания римскими авторами пыток и казни пленного военачальника крайне разнятся: распятие на кресте; отрезанные веки и лишение сна; ящик, бочка или клетка, утыканные гвоздями или крюками остриями внутрь так, что невозможно было пошевелиться, не причинив себе тяжелых ран; медленно действовавший яд; пытка кромешной тьмой и вслед за этим непомерно ярким солнечным светом, на который принуждали смотреть, насильно раздвигая веки. Подобное разнообразие свидетельствует о вымышленности всего сюжета, призванного подчеркнуть мужество, стойкость и благородство римского военачальника в противовес жестокости и низости карфагенян. В сухом остатке всего рассказа можно утверждать, что, в отличие от Карфагена, Рим не был заинтересован в заключении мира и настаивал на продолжении войны, целью которой на данном этапе стало полное овладение Сицилией.

Впечатляющая победа при Панорме позволила римлянам овладеть стратегической инициативой и повести наконец наступление на те немногочисленные сицилийские города, которые все еще оставались под контролем карфагенян. К тому времени это были располагавшиеся на юге острова Эрикс, Дрепан и Лилибей, из которых последний был важнейшей пунийской военно-морской базой. Для карфагенян этот город был замковым камнем в системе обороны африканского побережья, и, следовательно, оказавшись в руках римлян, он стал бы ключом для переноса войны в Ливию. Это объясняет как то, почему пунийцы так упорно стремились удержать Лилибей в своих руках, так и то, почему римляне приняли решение ударить в первую очередь именно по нему. Для этого следовало возобновить боевые действия на море, поскольку осада или штурм Лилибея были возможны лишь при одновременных согласованных действиях военного флота и сухопутной армии. С этой целью в 250 г. до н. э. к городу были направлены 200 кораблей и войско во главе с консулами Гаем Атилием Регулом Серраном и Луцием Манлием Вульсоном Лонгом. Все римское войско, по сообщению Диодора Сицилийского, насчитывало 110 тыс. воинов, тогда как гарнизон Лилибея под командованием Гимилькона состоял всего из 7 тыс. пехотинцев и 700 всадников (Diod. XXIV, 1, 1). В таких условиях пунийцам оставалось рассчитывать на крепость городских укреплений и помощь извне, а римлянам следовало отрезать город от внешнего мира и планомерно разрушать крепостные стены.

Римские полководцы повели осаду Лилибея по всем правилам осадного искусства, одновременно блокируя город с суши и с моря. На подступах к пунийской твердыне римляне обустроили два постоянных лагеря, между которыми был прокопан ров, насыпан вал, а на нем установлен частокол. Это позволяло полностью отрезать город от сухопутного сообщения, а вход в городскую гавань блокировали многочисленные римские боевые корабли. Одновременно под крепостные укрепления были подведены стенобитные орудия, позволившие, несмотря на яростное сопротивление защитников, разрушить одну за другой семь приморских башен Лилибея. Гимилькон организовал грамотную оборону – на месте обрушенных стен оперативно сооружались новые, из города делались подкопы под осадные машины, а во время многочисленных дневных и ночных вылазок отряды карфагенян пытались поджечь возведенные римлянами сооружения. Решив после обрушения седьмой башни, что час для штурма настал, консулы повели отряды на приступ полуразрушенных приморских укреплений, но дважды были остановлены и отброшены благодаря умелому командованию Гимилькона и мастерству эллинских наемников. Не удалось полностью отрезать город от морского сообщения – искусные пунийские мореходы на нескольких быстроходных судах стремительно проплывали мимо неповоротливых римских кораблей и доставляли в Лилибей необходимые припасы, поддерживая сообщение с основными силами карфагенского флота, стоявшими в гавани Дрепана, и даже с самой пунийской столицей.

Осада затянулась на месяцы, и ни одна из сторон не имела решающего преимущества. Первым шанс склонить переменчивую военную фортуну на свою сторону представился римлянам – в Лилибее созрел заговор части вождей наемников, собиравшихся сдать город неприятелю. Будучи уверенными, что подчиненные последуют за ними, заговорщики тайно отправились в лагерь римлян, чтобы там обсудить с римскими военачальниками условия капитуляции. Однако о заговоре стало известно Гимилькону, который решил действовать на упреждение и отправил в отряды наемников верных себе командиров, пользовавшихся уважением среди рядовых воинов. К эллинам первым обратился узнавший и доложивший о заговоре ахеец Алексон, к кельтам – Ганнибал, сын того самого Ганнибала, который некогда проиграл сражение при Милах и затем был казнен на Сардинии. Обещая от имени командующего гарнизоном щедрое вознаграждение, они смогли убедить воинов сохранить верность Карфагену, и когда изменники явились к городским стенам с предложением открыть ворота и сдать Лилибей римлянам, то получили в ответ лишь брань и насмешки. Под градом камней и стрел предатели вынуждены были бежать (Polyb. I, 43, 1–8).

Успешно ликвидировав опасность захвата города, подготавливаемого изменниками, Гимилькон вскоре получил и мощную поддержку из Карфагена. Эскадра из 50 кораблей под командованием Ганнибала, сына Гамилькара, вначале подошла к расположенным неподалеку от Лилибея Эгадским островам, а оттуда, дождавшись попутного ветра, стремительно прорвалась в городскую гавань. Застигнутые врасплох римляне, не позаботившиеся о надежной охране входа в лилибейскую гавань, ничем не смогли помешать пунийскому флотоводцу. Ганнибал доставил в город не только продовольствие и снаряжение, но и крупное подкрепление, благодаря которому число защитников Лилибея возросло вдвое и составило около 20 тыс. воинов. С такими силами можно было не только рассчитывать на успех во время молниеносных вылазок, но и предпринять полномасштабное наступление. Гимилькон решил сделать это не теряя времени, пока силы вновь прибывших были свежи, а прежний гарнизон воодушевлен стремительным прорывом кораблей Ганнибала. Расчет пунийского полководца оказался верен лишь отчасти, поскольку к битве готовились и римляне. Консулы понимали, что получивший подкрепления Гимилькон предпримет наступление, и держали легионы в полной боевой готовности. Начавшееся с утра сражение стало наиболее длительным и кровопролитным за все время осады. Пунийцам удалось нанести осадным сооружениям римлян лишь незначительный ущерб, при этом их потери были столь велики, что было принято решение отступить – «карфагенский военачальник видел, что многие его воины уже пали в битве, что он все-таки не может взять сооружений, ради чего и было начато дело; поэтому приказал играть отступление. Зато римляне, едва не потерявшие всего, овладели наконец своими укреплениями и все их удержали за собою нерушимо» (Polyb. I, 45, 13–14).

Вскоре после этого флотоводец Ганнибал, понимавший, что судьба Лилибея будет решаться в сухопутных схватках, увел свою эскадру в Дрепан, и римляне вновь ничем не смогли ему помешать. Между Дрепаном и Карфагеном с одной стороны и Лилибеем с другой пунийцы наладили регулярное морское сообщение, воспрепятствовать которому римский флот был не в силах. Особенно прославился многократным повторением таких морских вылазок некий Ганнибал Родосец. Полибий сообщает, что этот капитан водил свое судно с невероятным мастерством, так что даже десять самых быстроходных римских кораблей, устраивавших засады, никак не могли его перехватить. Вскоре и другие карфагенские капитаны, следуя примеру Родосца, начали проделывать то же самое. Отчаявшись догнать беспокоивший их корабль, римляне приступили к сооружению плотины у входа в гавань, однако глубина и скорость течения там были такими, что «все, что ни бросали они в море, не держалось в нем на месте, но при самом опускании в воду относилось в сторону и разбивалось на части волною и быстрым течением» (Polyb. I, 47, 4). Лишь в одном месте удалось наконец обустроить небольшую плотину, которая позволила консулам достичь желаемого – ночью на нее налетела выходившая из гавани Лилибея пунийская тетрера, прекрасное быстроходное судно. Оценив замечательные мореходные качества этого корабля, римляне укомплектовали его своими лучшими моряками и гребцами, а также разместили на борту абордажную команду морских пехотинцев. И лишь после этого судно Ганнибала Родосца удалось настичь и захватить в абордажном бою – римляне заполучили еще один великолепный корабль. Это позволило наконец замкнуть кольцо морской блокады Лилибея: «Овладевши и этим прекрасно сколоченным кораблем, римляне приспособили его к битве и теперь положили конец смелым попыткам проникать в Лилибей» (Polyb. I, 47, 10).

Завершить затянувшееся противостояние, верх в котором не могла взять ни одна из сторон, помогла природа. Внезапно налетевшая буря обрушила свой основной удар на римскую осадную технику, опрокинув и разметав навесы и башни. Эллинские наемники предложили Гимилькону воспользоваться ситуацией и довершить начатое стихией. Прислушавшись к совету, карфагенский полководец приказал атаковать неприятеля и поджечь его осадные машины и сооружения. Направление ветра во всем благоприятствовало карфагенянам, подожженные в трех местах деревянные постройки заполыхали, а искры, жар, дым, гарь и пепел, а также метательные снаряды пунийцев летели в сторону римлян, оказавшихся с подветренной стороны: «Одно и то же обстоятельство делало затруднительным положение противника и благоприятствовало поджигателям. Ибо все, что могло затемнять свет и причинять ушибы, относилось ветром в сторону неприятеля; напротив, все, что бросали и метали карфагеняне в защитников укреплений или в самые укрепления с целью разрушить их, падало по назначению: метающие видели перед собою местность, а сила полета увеличивалась от дуновения ветра» (Polyb. I, 48, 7–8). Пожар прекратился лишь после того, как все осадные машины и сооружения были полностью уничтожены.

Оценив масштабы потерь, римские полководцы приняли решение не восстанавливать разрушенное и больше не штурмовать город, а лишь продолжить блокировать его с суши и, по возможности, с моря. Осада перешла в затяжную вялотекущую фазу, во время которой активные боевые действия были сведены к минимуму. «Римляне оказались беспомощны в результате сожжения своих машин, а также из-за скудного пайка и мора, и так как они и их союзники питались исключительно сырым мясом, они были настолько заражены болезнями, что много людей умерло за несколько дней. По этой причине они даже были готовы отказаться от осады, но Гиерон, царь Сиракуз, отправил им зерна в изобилии и вернул мужество, чтобы возобновить осаду» (Diod. XXIV, 1, 4). Гарнизон Лилибея, напротив, воспрянул духом, отстроил разрушенные укрепления и, имея в запасе достаточное количество продовольствия, стойко удерживал город. Гимилькон даже пошел на уменьшение гарнизона, отправив всю свою конницу в Дрепан, поскольку не особо опасался попыток штурма со стороны измученного и деморализованного противника и обоснованно полагал, что кавалерия будет бесполезна во время стычек на небольшом пространстве, ограниченном городскими стенами Лилибея и морем с одной стороны и римскими лагерями с рвом и валом между ними – с другой (Diod. XXIV, 1, 3). Так стойкая и успешная оборона Лилибея в 250 г. до н. э. стала достойным ответом карфагенян за прошлогоднее поражение при Панорме.

Потерпев неудачу у Лилибея, римляне решили продолжить его осаду, а активные боевые действия перенести к другой пунийской твердыне на Сицилии – городу Дрепан. В 249 г. до н. э. нападение на него возглавил консул Публий Клавдий Пульхр, предложивший совершить быстрый ночной переход флота от Лилибея и неожиданно для противника ворваться в городскую гавань. Тайно подготовив суда к отплытию, около полуночи римский флотоводец вывел их в море и к утру, незамеченный пунийскими разведчиками, достиг Дрепана. Командовавший дрепанским гарнизоном пунийский военачальник по имени Адгербал действительно не был готов к появлению римского флота в его собственном порту, однако быстро сориентировался в ситуации и решил дать римлянам встречный морской бой, а не подвергать Дрепан длительной осаде, подобной лилибейской. Пока медлительные римские корабли входили в городскую гавань с юга, Адгербал стремительно вывел весь свой флот в открытое море, воспользовавшись вторым, северным фарватером, не занятым римскими судами. Для римского консула выход карфагенского флота в море стал полной неожиданностью, тем более неприятной потому, что его собственные корабли растянулись вдоль сицилийского берега, и в то время, когда передовые из них уже маневрировали в гавани Дрепана, часть лишь втягивалась в бухту, а остальные и вовсе находились в открытом море. Публий Клавдий Пульхр находился при этом в самом конце вереницы римских кораблей, поэтому отреагировал на маневр Адгербала с критическим опозданием – карфагеняне уже практически покинули бухту, когда консул отдал капитанам римских судов приказ разворачиваться и выходить из бухты.

Римскому флотоводцу нужно отдать должное – он правильно разгадал замысел Адгербала, планировавшего, выйдя в открытое море, развернуть корабли в боевое построение и ударить по растянувшимся вдоль сицилийского берега римским судам. Предотвратить это Публий Клавдий Пульхр уже не мог, оставалось лишь принять бой, заняв боевые позиции и развернув корабли кормой к суше и носом в море, по направлению к противнику. Однако сделать это оказалось непросто, в особенности тем судам, которые уже вошли либо начали входить в гавань Дрепана. Разворачиваясь, римские корабли сталкивались, ломали весла и создавали невообразимую сумятицу, однако в итоге консулу удалось выстроить свой флот, заняв боевую позицию параллельно берегу. Напротив него уже закончил выстраивать боевые порядки карфагенского флота Адгербал. Точное число судов карфагенян и римлян в этой битве неизвестно, но, судя по косвенным данным, римский флот насчитывал чуть более 200 кораблей (Диодор Сицилийский называет цифру 210 судов (Diod. XXIV, 1, 5), Евтропий – 220 (Eutrop. II, 26, 1)), пунийский же был вдвое меньшим. Однако двукратный численный перевес мало чем мог помочь зажатым на прибрежном мелководье и лишенным возможности маневра римлянам.

В развернувшемся встречном сражении сполна проявились те качества пунийского морского флота, которые ранее делали его непобедимым на всем пространстве Западного Средиземноморья, – быстрота и маневренность отдельных кораблей, безупречная выучка команды матросов и гребцов, опытность флотоводца и капитанов. Карфагеняне имели преимущество в пространстве для маневра, могли легко перегруппировываться, атаковать под разными углами, действовать согласованно несколькими кораблями против одного римского судна и стремительно уклоняться от нападения других судов. Римские же корабли при малейшей попытке совершить маневр либо сталкивались друг с другом, либо опасно вырывались вперед, где подвергались мгновенной таранной атаке, либо, пытаясь отступить, садились кормой на мель или даже вовсе терпели крушение, разбиваясь о берег.

Описание морского боя, оставленное Полибием, наилучшим образом передает сущность этой катастрофической для римлян и победоносной для карфагенян морской битвы: «Благодаря лучшему устройству кораблей и ловкости гребцов они далеко превосходили неприятеля в быстроте движений; много помогала им и постановка флота их в открытом море. Действительно, были ли корабли их теснимы неприятелем, они быстро и благополучно отступали в открытое место; поворачивали ли они потом свои корабли назад против выступивших вперед неприятельских, они или быстро огибали их, или нападали на них сбоку; в то время как римские корабли при своей тяжести и неумелости команды поворачивались с трудом, карфагенские наносили им непрерывные удары и многие потопили. Если опасность угрожала какому-либо из собственных кораблей, карфагеняне своевременно являлись на помощь без вреда и опасности для себя, ибо заходили от кормы по открытому морю. В совершенно ином положении были римляне, именно: теснимые корабли не имели возможности отступить, так как римляне сражались у самого берега; а всякий раз, когда судно подвергалось жестокому натиску со стороны стоящего напротив неприятеля, оно или попадало на мель и садилось кормою, или оттеснялось к берегу и разбивалось. При тяжести своих кораблей римляне не могли врываться в середину неприятельских кораблей или нападать с тыла на те корабли, которые уже сражались с другими, – полезнейший прием в морском сражении. Наконец, римские корабли не могли помогать своим нуждающимся в помощи с кормы, ибо заперты были у берега, и желающие подать помощь не имели даже небольшого свободного пространства для движений» (Polyb. I, 51, 4—10). К сказанному античным историком следует прибавить крайне неудачное расположение командующего флотом – вместо того чтобы находиться во главе флотилии или хотя бы в ее центре, Публий Клавдий Пульхр разместился в самом ее конце, что не давало возможности оперативно получать информацию и реагировать на изменявшуюся в ходе боя обстановку.

Потери римского флота составили, согласно Диодору Сицилийскому, 117 кораблей и 20 тыс. воинов (Diod. XXIV, 1, 5), Полибий же сообщает о 93 судах, захваченных карфагенянами вместе с командой (Polyb. I, 51, 12). Судя по всему, это были севшие на мель корабли, не имевшие возможности оказать сопротивление и вынужденные сдаться. Учитывая то, что спастись удалось лишь 30 судам, включая консульский корабль, еще около 90 судов были либо потоплены умелыми действиями пунийских моряков, либо потерпели крушение, разбившись о прибрежные скалы. Об этом свидетельствует Евтропий: «Клавдий воевал против карфагенян вопреки гаданию и был разбит. Ибо из 220 кораблей спасся только с 30, 90 вместе с воинами были захвачены, остальные потоплены» (Eutrop. II, 26, 1). Упомянутое Евтропием гадание, вопреки которому действовал консул, состояло в кормлении жертвенных кур. Перед началом битвы они не пожелали клевать зерно, что считалось дурным предзнаменованием, сулившим неудачу всему предприятию, однако римский военачальник не только не отказался от своих намерений, но даже совершил святотатство, выбросив клетку со священными птицами за борт со словами: «Пусть же они попьют, если не хотят есть» (Suet. Tib. 2; Liv. Per. XIX; Flor. I, XVIII, 2, 29). Потери пунийцев античные авторы даже не упоминают, настолько они были незначительны по сравнению с римскими. Адгербал стяжал в Карфагене славу великого флотоводца, тогда как допустивший потерю практически всего римского флота консул Публий Клавдий Пульхр был впоследствии подвергнут в Риме суду и приговорен к крупному штрафу.

На Сицилии потерпевшего неудачу консула сменил его коллега Юний Луций Пулл, отправленный к осажденному Лилибею во главе эскадры из 60 судов. Ее задачей было доставить продовольствие осаждавшим город римским войскам. Пройдя через Мессану и прибыв в Сиракузы, консул по пути присоединял к эскадре разрозненные римские корабли, в итоге увеличив ее до 120 военных и около 80 транспортных судов (Polyb. I, 52, 5–7). Здесь Юний Луций Пулл решил остановиться в ожидании задержавшихся в Мессане судов и хлеба, который не был еще доставлен из Италии в полном объеме. С другой стороны, зная о том, что римские легионы под Лилибеем остро нуждаются в провизии, консул отправил туда 50 грузовых судов с необходимым продовольствием в сопровождении 30 боевых кораблей охранения под командованием квесторов (Polyb. I, 52, 7; Diod. XXIV, 1, 7).

Тем временем не бездействовали и карфагеняне. Развивая достигнутый в морской битве при Дрепане успех, они повели наступление на римлян под Лилибеем. По заданию Адгербала пунийский флотоводец по имени Карталон во главе ста боевых кораблей напал на рассвете на стоявший у осажденного города римский флот. Часть римских кораблей Карталон сжег, часть захватил, а часть рассеял по морю (Polyb. I, 53, 2–4). Морским сражением воспользовался командир гарнизона Лилибея Гимилькон, предприняв масштабную вылазку, дорого обошедшуюся римлянам. Успешно решив боевую задачу у Лилибея, Карталон повел флот на юго-восток, навстречу отправленному из Сиракуз каравану римских судов с продовольствием, о котором он был своевременно проинформирован карфагенскими соглядатаями на Сицилии. Вражеские флоты встретились в районе реки Гела, после чего римляне, уступавшие карфагенянам как числом боевых кораблей (30 против 100), так и мастерством ведения морского боя, предпочли укрыться в окруженной береговыми утесами бухте около занятого римским гарнизоном городка Финтии. Доставив из города баллисты и катапульты, квесторы разместили их частью на берегу, частью на поставленных на якорь кораблях и приготовились отразить нападение карфагенян. Подошедшие вскоре пунийцы Карталона рассчитывали на то, что римляне, оставив суда, укроются за стенами города, что позволило бы легко овладеть оставшимися без защиты судами. Организованное римлянами грамотное и жестокое сопротивление, равно как и крайне неудобная для привычного пунийцам морского боя местность заставили Карталона приложить немало усилий, чтобы победить противника. В итоге 17 боевых кораблей римлян были потоплены, 13 выведены из строя, а 50 груженных продовольствием транспортников сильно повреждены, причем несколько из них карфагенянам удалось захватить и увести на буксире. Отведя затем свой флот к устью реки Галик, Карталон встал на якорь, отправил на берег раненых и выслал дозорные суда к Финтиям и Сиракузам, чтобы отслеживать действия как закрепившихся в бухте квесторов, так и Луция Юния Пулла (Polyb. I, 53, 7—13; Diod. XXIV, 1, 7–8).

Не зная о случившемся с отправленной вперед эскадрой под охраной квесторов, консул вышел в море, имея 36 боевых и большое количество транспортных кораблей. Лишь обогнув мыс Пахин и подойдя к Финтиям, Луций Юний узнал о действиях Карталона. Заметив наконец и сам вышедший наперехват пунийский флот, римский военачальник приказал сжечь 13 наименее ценных и неповоротливых кораблей и попытался отступить в Сиракузы. Когда же это не удалось и Карталон настиг его у Камарины, консул повторил действия квесторов – пристал к берегу в поисках убежища. Однако в этом ему повезло гораздо меньше, нежели предыдущей римской эскадре, поскольку местность, в которой ему пришлось это сделать, была неудобной для организации обороны, изобиловала отмелями и прибрежными скалами, берег был обрывистым. Пунийский флотоводец не решился атаковать Луция Юния Пулла и занял выжидательную позицию, расположившись ровно посредине между двумя римскими эскадрами. Ожидание оказалось не напрасным – вскоре опытные карфагенские мореходы заметили признаки приближения сильной бури и поспешили увести корабли за мыс Пахин. Римляне же, оставшись на месте, приняли на себя всю мощь удара стихии, потеряв все корабли, кроме двух, один из которых был консульским (Polyb. I, 54; Diod. XXIV, 1, 8—10).

Римляне в очередной раз лишились практически всего военного флота и вынуждены были ограничиться боевыми действиями на суше, тогда как пунийцы отныне безраздельно господствовали на море. «После этого карфагеняне снова воспрянули духом и надежды их опять оживились, – писал Полибий. – Напротив, римляне, и раньше испытавшие неудачу, а теперь потерпевшие полное крушение, очистили море, хотя суша все еще была в их власти; карфагеняне господствовали на море, но не теряли надежды и на обладание сушею» (Polyb. I, 55, 1–2). Впрочем, некоторое время использовать полученное преимущество и активизировать сухопутные боевые действия на Сицилии, где римляне все еще владели стратегической инициативой, пунийцам не удавалось. Луций Юний Пулл, стремясь реабилитироваться после гибели флота, не только сумел наладить снабжение осаждавших Лилибей легионов по суше, но и стремительно овладел одним из трех последних подконтрольных карфагенянам городов острова – Эриксом, расположенном на одноименной горе, на стратегически важном направлении между Дрепаном и Панормом. Горная твердыня была захвачена римлянами хитростью во время ночной вылазки, после чего консул разместил у подножия горы укрепленный лагерь и усилил городской гарнизон, доведя его численность до трех тысяч воинов (Polyb. I, 55, 5–7; Diod. XXIV, 1, 10–11).

Захват Эрикса был несомненным успехом римлян, позволявшим приступить к осаде Дрепана с суши, не прекращая при этом затяжной осады Лилибея. Развивая успех, Луций Юний Пулл усилил также гарнизон расположенной у горы крепости Эгифалия, доведя его численность до 800 солдат. За этим усилением римского присутствия в непосредственной близости от Дрепана явно просматривалось желание римлян приступить к осаде приморского города. Карталон, разгадавший этот замысел, решил действовать на упреждение. Направив флот в Дрепан, карфагенский военачальник организовал успешную ночную операцию, захватив Эгифалию и частично истребив, частично изгнав размещавшийся там римский гарнизон (Diod. XXIV, 1, 10–11). Это несколько уменьшило угрозу Дрепану, однако развить достигнутый успех Карталону не удалось – Эрикс римляне удерживали прочно.