Всемирная история. Древний Рим. Эпоха великих завоеваний: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сложившееся в затянувшейся войне положение казалось патовым – обе стороны были истощены тянувшейся уже более пятнадцати лет войной, римляне не могли утвердиться на море, карфагеняне удерживали два последних города на Сицилии – Лилибей и Дрепан, однако не могли организовать ни одной масштабной сухопутной операции. В таких условиях следовало предпринимать решительные действия. Успех в этом сопутствовал карфагенянам, отправившим командовать пунийской армией на Сицилии молодого талантливого военачальника, носившего имя Гамилькар и прозвание Барка, означавшее «молния».

Глава 10. «Он… завершить стремится работу эту»: вспышка войны Гамилькара и мир (247–241 гг. до н. э.)

Затяжная война на истощение, обескровившая обе противоборствующие стороны, особенно болезненной была для Карфагенской державы. Ресурсы пунийцев были на исходе, вследствие чего даже успешные действия флота под командованием Адгербала и Карталона долгое время не приводили к системным попыткам активизировать сухопутные боевые действия на Сицилии, не говоря уже о перехвате стратегической инициативы у римлян. Лишь более года спустя, в 247 г. до н. э., карфагеняне направили на остров новую сухопутную армию под командованием Гамилькара Барки. Его прозвище Барка, которое можно перевести как «молния» или «вспышка», было, скорее всего, родовым, вследствие чего в исторической традиции родственников Гамилькара и их сторонников называют Баркидами. К моменту назначения на столь ответственную должность пунийскому полководцу было около тридцати лет и он уже имел весомый опыт политической борьбы и командования военными действиями. «Величайшим вождем того времени по уму и отваге» называет Гамилькара Полибий (Polyb. I, 64, 6). Диодор Сицилийский также характеризует Барку как мудрого, мужественного и опытного военачальника и политика: «Еще до того как он стал полководцем, благородство Гамилькарова духа было очевидно, и, когда он добился главнокомандования, он показал себя достойным своей отчизны ревностью к славе и презрением к опасности. Он слыл человеком исключительного ума, и так как он превзошел всех своих сограждан как отвагою, так и военным дарованием, он и в самом деле был как мудрый царь и как доблестный воин» (Diod. XXIV, 5, 1–2).

Под командованием Гамилькара одновременно находились господствовавший на тот момент на театре боевых действий карфагенский флот и состоявшая из высокопрофессиональных наемников крупная сухопутная армия, благодаря чему командующий мог удачно сочетать боевые действия на море и на суше, нанося удары по неприятелю в наиболее чувствительных для него местах. Используя тотальное на тот момент господство пунийцев на море, Гамилькар поначалу повел морскую кампанию, направленную на реализацию тактического преимущества и дезорганизацию снабжения римских войск в Сицилии. Полибий сообщает, что первые свои рейды пунийский военачальник направил против Южной Италии, разоряя побережья Бруттия (Калабрии), Лукании и Кампании, опустошая их и доходя вплоть до окрестностей города Кумы (Polyb. I, 56, 2–3, 10). В определенной мере это способствовало отвлечению сил врага с сицилийского театра боевых действий на Италию, однако вряд ли Гамилькар всерьез планировал перенести военные действия на Апеннинский полуостров, не имея для этого достаточных сил. В итоге, не прекращая пиратствовать в акватории Тирренского моря, основные силы своей сухопутной армии Барка сосредоточил на Сицилии. Не имея возможности ни снять осаду Лилибея и Дрепана, ни повести масштабное наступление, высадив десант в других частях острова, Гамилькар избрал партизанскую тактику, позволявшую перерезать пути снабжения и коммуникации, отвлечь на себя крупные силы врага и сковать его действия.

Возвращаясь из рейда вдоль итальянского побережья в Дрепан, карфагенский полководец обратил внимание на удобство мыса Эркте (современный Монте Пеллегрино), расположенного к западу от Панорма, по направлению к занятому римлянами Эриксу. Эта гористая местность, которую Полибий называет «на Геркатах», была в высшей степени удобна для обустройства опорной базы, которую Гамилькар разместил на пути от подножия к вершине горы. «По безопасности и удобствам для стоянки и долговременного пребывания войска, – свидетельствует Полибий, – она представляет наилучший пункт в Сицилии. Действительно, гора эта со всех сторон обрывиста и над окружающею местностью поднимается на значительную высоту. Верхнее кольцо ее имеет в окружности не меньше ста стадий, а обнимаемое им пространство изобилует пастбищами и удобно для обработки, доступно действию морского воздуха и совершенно свободно от ядовитых животных. Как со стороны моря, так и с той, которая обращена внутрь материка, гора имеет крутые неприступные обрывы; промежутки между ними могут быть легко и скоро укреплены. Кроме того, на плоской вершине возвышается бугор, который служит вместе и кремлем, и прекрасным наблюдательным пунктом над расстилающейся внизу страной. У подножия горы есть гавань, удобная для перехода от Дрепана и Лилибея к Италии и всегда имеющая воду в изобилии. К горе этой существует всего три прохода, очень трудных; два из них идут из материка, а один – от моря» (Polyb. I, 56, 3–8).

Обосновавшись здесь в 247 г. до н. э., Гамилькар в течение трех лет неустанно воевал с римлянами, производя молниеносные вылазки и заставляя врага вступать в многочисленные мелкие сражения, исподволь подтачивавшие римские силы в регионе. Навязываемая пунийским военачальником тактика изнурительной войны с задействованием малых отрядов заставляла римлян держать в Панорме и в лагере под Эриксом крупные силы, которые в противном случае можно было бы с успехом использовать в осаде Дрепана и Лилибея. Бесспорным преимуществом Гамилькара была возможность снабжения базы карфагенского войска «на Геркатах» по морю, наличие пресной воды и пастбищ. Базировавшиеся в Панорме римские войска также имели все необходимое за городскими стенами, вследствие чего в регионе сложился паритет сил: пунийцы не могли всерьез грозить штурмом или захватом подконтрольных римлянам городов, римляне же не могли подступиться к защищенной самой природой горной базе карфагенян на мысе Эркте. Полибий, отчаявшийся изложить подробности длительного противостояния пунийцев и римлян в этом регионе, прибег в итоге к крайне обобщенному описанию происходившего: «Гамилькар в течение почти трех лет давал им битвы на суше частые и многообразные; подробное описание их было бы невозможно. Дело в том, что в борьбе замечательных кулачных бойцов, блистающих храбростью и искусством, когда они в решительном бою за победу неустанно наносят удар за ударом, ни участники, ни зрители не могут разглядеть или предусмотреть отдельных ударов и ушибов, хотя и могут получить довольно верное представление о ловкости, силе и мужестве борющихся по общему напряжению сил их и по обоюдному упорству в состязании: точно то же было и с военачальниками, о коих идет теперь речь. И в самом деле, историку нельзя было бы исчислить все поводы и подробности тех взаимных засад, наступлений и нападений, какие происходили между воюющими ежедневно, да и читателю описание это показалось бы утомительным и совершенно бесполезным. Легче можно оценить названных выше военачальников из общего рассказа о борьбе и об окончательном исходе ее. Ибо теперь испытаны были все военные хитрости, какие только знает история, все уловки, какие требовались обстоятельствами времени и места, все то, в чем проявляются необычайные отвага и сила. Однако по многим причинам решительная битва была невозможна: силы противников были равны, укрепления их были одинаково сильны и недоступны, а разделяющее стоянки расстояние было весьма незначительно. Вот главным образом почему происходили ежедневно небольшие схватки и почему не могло быть какого-либо решительного дела. Всегда выходило так, что участвовавшие в бою гибли в самой схватке, а все те, кому удавалось отступить, быстро укрывались от опасности за своими окопами, откуда снова выходили на битву» (Polyb. I, 56, 11; 57, 1–8).

Составить представление об одной из упомянутых Полибием военных хитростей позволяет рассказ Секста Юлия Фронтина, приведенный им в разделе «О мерах против изменников и перебежчиков»: «Когда у Гамилькара, пунического полководца, галлы из вспомогательных отрядов стали часто переходить к римлянам и уже вошло в обычай, что римляне принимали их как союзников, Гамилькар подговорил самых преданных галлов притвориться перебежчиками; когда римляне вышли вперед, чтобы принять их, они их перебили. Эта хитрость оказалась полезной Гамилькару не только в данное, но и на будущее время и привела к тому, что римляне стали относиться с подозрением и к действительным перебежчикам» (Frontin. III, XVI, 2). Так простой ход позволил карфагенскому военачальнику не только нанести урон неприятелю, но также предотвратить возможное массовое бегство наемников из рядов пунийского войска и повысить дисциплину воинов. О стремлении Гамилькара поддерживать высокую воинскую дисциплину, являющуюся залогом успешных боевых действий, свидетельствует также Диодор Сицилийский, утверждающий, что «хорошая дисциплина влечет за собой хороший результат». Согласно сообщению историка, Барка строго запрещал своим командирам грабить во время вылазок против римлян окрестные селения. Когда же один из них по имени Бодостар ослушался и позволил воинам задержаться в деревне для грабежа, это закончилось атакой римлян, едва не приведшей к потере всего отряда. Лишь оперативное вмешательство двухсот пунийских всадников, которые «спасли не только сами себя, но также обеспечили безопасность другим», позволило избежать катастрофы (Diod. XXIV, 9, 1). Из случившегося, несомненно, были сделаны соответствующие выводы, иначе противостоять в течение трех лет превосходящим силам противника карфагеняне «на Геркатах» не смогли бы.

Действия армии Гамилькара из базы на мысе Эркте были в целом успешными и давали пунийцам тактическое преимущество, однако стратегическое доминирование римлян было непоколебимым. Бесчисленные мелкие стычки могли быть эффектными и даже победоносными для карфагенян, однако польза от них была весьма ограниченной – переломить ход войны они не могли. Осознав это, Барка попытался перейти в масштабное наступление и отбить у римлян один из ключевых захваченных ими пунктов – расположенный на одноименной горе город Эрикс. Задуманное предприятие было крайне рискованным, поскольку римляне контролировали не только сам город, но также подступы к горе, разместив у подножия укрепленный регулярный лагерь. Еще один отряд римлян находился у вершины, в знаменитом святилище Афродиты Эрикской. Казалось, римские позиции неприступны, однако именно это обманчивое ощущение сыграло на руку карфагенянам. Операция была разработана и проведена блестяще: выведав у местных жителей тайные тропы, по которым можно было подняться на гору, Гамилькар под покровом ночи тайно провел свое войско мимо римского лагеря к Эриксу и, воспользовавшись эффектом неожиданности и беспечностью дозорных городского гарнизона, внезапным штурмом овладел городом. Целиком полагавшиеся на размещенный у подножия лагерь и считавшие появление врага в городе немыслимым римские солдаты были застигнуты врасплох и не смогли оказать даже минимального сопротивления. Иначе повели себя римляне, засевшие в святилище Афродиты. Занимая хорошо укрепленные самой природой позиции и своевременно узнав о захвате Эрикса пунийцами, они дали захватчикам жестокий отпор, надежно закрепившись на вершине горы. В результате сложилась следующая ситуация: в городе засели карфагеняне, а на вершине горы и в лагере у ее подножия надежно закрепились римляне (Polyb. I, 58, 1–2; Diod. XXIV, 8, 1).

Тактический успех пунийского военачальника не подлежит сомнению, однако стратегически, как ни странно, выиграли римляне. Теперь пунийское войско оказалось запертым на еще более ограниченном пространстве и имело гораздо меньше возможностей для осуществления внезапных вылазок, которые к тому же могли совершаться лишь на территории между городом Эриксом и римским военным лагерем у горного подножия. Более того, в отличие от позиций «на Геркатах» здесь у карфагенян не было удобной гавани, позволявшей беспрепятственно доставлять необходимые припасы. Теперь к подходившим к берегу пунийским кораблям воинам Барки приходилось прорываться с боем, неся существенные потери. Противостояние в районе горы Эрикс затянулось еще на два года, достигая невероятного уровня ожесточения. Об одном из его поучительных моментов, относящемся к 243 г. до н. э., сообщает Диодор Сицилийский, стремящийся показать благородство Гамилькара Барки и высокомерие противостоявшего карфагенянину римского военачальника – консула Гая Фундания Фандула. Однажды, после очередного кровопролитного сражения, пунийский полководец отправил к римлянам посланников с просьбой о перемирии для того, чтобы забрать для погребения тела погибших. Консул отказал, ответив, что разумно договариваться о возвращении живых, а мертвым, дескать, уже все равно. Когда же вскоре римляне сами понесли значительные потери, римский полководец был вынужден обратиться к Гамилькару с аналогичной просьбой: «Когда Фунданий послал глашатаев для договора о погребении погибших, Барка ответил весьма отлично от предыдущего случая. Ибо, заявив, что он находится в состоянии войны с живыми, но не имеет разногласий с мертвыми, предоставил разрешение на их захоронение» (Diod. XXIV, 9, 2–3). В целом же, используя яркое сравнение Полибия, во время боев на Эриксе «самые государства противников уподоблялись породистым дышащим боем петухам. Не раз такие птицы, потерявши от изнеможения способность владеть крыльями, находят себе опору в собственной отваге и продолжают наносить друг другу удары, пока наконец мимовольно не кидаются друг на друга, быстро сцепливаются, и тогда один из них падает замертво. Подобно этому римляне и карфагеняне, утомленные трудами непрерывной борьбы, истощены были вконец, а налоги и расходы, удручавшие их долгое время, подорвали их силы» (Polyb. I, 58, 7–9).

Таким образом, при всей эффектности захвата Эрикса, эффективность армии Гамилькара даже уменьшилась по сравнению с тем периодом военных действий, когда он базировался на мысе Эркте. Пунийскому военачальнику удавалось сохранять, пополнять и снабжать войско, навязывать схватки противнику и выигрывать их, однако развить успех он не мог. Для этого требовалось масштабное наступление гораздо большими силами, чем он обладал. Поэтому вполне справедливой представляется оценка деятельности Гамилькара Барки, данная Корнелием Непотом: «До его прибытия дела карфагенян на суше и на море шли плохо; он же, где бы ни появлялся, никогда не уступал врагу, не давал ему возможности чинить вред и, напротив, часто, когда представлялся случай, нападал сам и всегда выходил победителем. Так и получилось, что, когда пуны потеряли почти все свои владения в Сицилии, он так удачно оборонял Эрикс, что военные действия в этом месте как будто застыли на одной точке» (Nep. Ham. 1). Однако в сложившейся ситуации все равно стратегически выигрывали римляне, имевшие гораздо большую свободу действий по сравнению с запертым на Эриксе Гамилькаром.

Для победы пунийцам следовало высадить на острове крупную армию, которая могла бы нанести удар по римлянам в удобном для нее месте, однако сил на содержание еще одного войска у Карфагена не было. По всей видимости, последние доступные военные силы карфагенян вынуждены были оставаться в Африке, где вспыхнуло восстание ливийских племен (Diod. XXIV, 10, 1–2). Однако и римляне не могли взять приморские твердыни Лилибей и Дрепан лишь наличествовавшими на Сицилии сухопутными силами без возрождения уничтоженного вначале карфагенянами, а затем природной стихией флота. Поскольку денег на это в казне не было, сенат принял решение произвести у состоятельных граждан трибут – государственный заем. По мере возможностей, самостоятельно либо вскладчину, вдвоем или втроем, римляне жертвовали средства на постройку квинквирем, сооружаемых по образцу захваченного некогда судна Ганнибала Родосца. Обновленная конструкция обеспечивала прекрасные мореходные качества, делая римские корабли легкими и маневренными. К весне 242 г. до н. э. 200 квинквирем были спущены на воду и в начале лета отплыли к Сицилии. Во главе римского флота был поставлен консул Гай Лутаций Катул (Polyb, I, 59, 6–8).

Достигнув театра боевых действий, римляне с ходу ворвались в гавани Дрепана и Лилибея, практически свободные от пунийских кораблей, поскольку весь флот карфагенян отбыл домой (Polyb. I, 59, 9). Консул лично, находясь в первых рядах, принимал участие в сражении у Дрепана и получил тяжелую рану в бедро. Спасти флотоводца от неминуемой гибели удалось лишь благодаря самоотверженности сражавшихся бок о бок с ним римских воинов (Oros. IV, 10, 5). Одновременно с этим римляне повели наступление против Гамилькара при Эриксе, полностью лишив его возможности получать припасы (Polyb. I, 59, 5). Видимо, именно это вынудило Барку приказать находившейся у него в подчинении небольшой эскадре выйти в море. Достигнув Лилибея, пунийские моряки смогли хитростью освободить городскую гавань от римского флота: «Барка, полководец пунийцев, когда наши осаждали с моря и с суши Лилибей в Сицилии, показал издали часть своего военного флота; когда при виде его наши выплыли, он с остальными кораблями, скрытыми ранее, занял гавань Лилибея» (Frontin. III, 10, 9).

Считая бессмысленным ввязываться в новую борьбу за лилибейскую гавань, Гай Лутаций Катул сосредоточил все усилия на подготовке римского флота к встрече с крупными силами карфагенян на море. Для этого «он каждый день испытывал свою команду, делал с нею соответствующие упражнения и вообще прилагал все усилия к обучению ее, так что в самое короткое время сделал своих моряков совершенно годными для предстоящего дела» (Polyb. I, 59, 11–12). Усиленные тренировки были весьма своевременны, ведь, узнав о появлении крупного римского флота у берегов Сицилии, карфагеняне в спешном порядке приступили к снаряжению собственных кораблей, подготовив за 9 месяцев к плаванию около 250 судов. При этом ни профессиональных корабельных команд, ни хорошо обученных гребцов, ни опытных солдат в Карфагене на тот момент не оказалось – «гребцы их были совсем необучены и посажены на корабли лишь в минуту опасности; воины их были новобранцы и совершенно не испытанные в трудностях и опасностях войны» (Polyb. I, 61, 4). В связи с этим задача отправленного пунийцами флота состояла в том, чтобы подойти к берегу в районе Эрикса, выгрузить там припасы для войска Гамилькара, а затем взять Барку с хорошо обученными наемниками на борт для сражения с римским флотом (Polyb. I, 59, 3). По словам Луция Аннея Флора, «флот врага был перегружен войсковыми обозами, войском, осадными башнями и оружием, словно на нем уместился весь Карфаген; это и принесло ему гибель» (Flor. I, XVIII, 2, 34).

Получив известие о выходе тяжело груженного зерном и потому неповоротливого пунийского флота из Карфагена, Гай Лутаций Катул решил принять бой, не дожидаясь, пока карфагеняне дойдут до Эрикса, разгрузят корабли и укомплектуют команды профессиональными воинами. Консул повел римский флот к Эгадским островам, рассчитывая перехватить флот противника, и расположился у острова Эгуса (современный остров Фавиньяна), напротив Лилибея. Карфагенский флот во главе с Ганноном тем временем направлялся к острову Гиере (современный остров Мареттимо). Пунийский флотоводец выжидал попутного ветра, чтобы на всех парусах прорваться мимо римлян. 10 марта 242 г. до н. э. такой шанс, казалось, представился – на море поднялся благоприятный для карфагенян ветер, встречный для изготовившегося римского флота. Разыгравшееся на море волнение делало морскую битву рискованным предприятием, и, возможно, Ганнон рассчитывал на то, что римский консул предпочтет отвести корабли в безопасное место, пропустив тем самым карфагенский флот к Сицилии. Однако и Гай Лутаций Катул понимал, чем может обернуться для него промедление: «…если решится на бой, невзирая на бурю, то будет иметь дело с Ганноном, только с его войсками и с флотом, нагруженным хлебом. Если, напротив, он будет выжидать погоды и медлительностью своею допустит, чтобы неприятель переправился и соединился с сухопутным войском, то будет сражаться против кораблей быстрых, не имеющих на себе груза, против отборнейшей части сухопутных войск и, что самое главное, против отважного Гамилькара: более грозной опасности тогда не было ничего» (Polyb. I, 60, 7–8). Взвесив все за и против, консул решил дать бой.

Решение римского флотоводца оказалось безупречным – карфагеняне оказались неспособны дать хоть сколько-нибудь организованный отпор и были наголову разбиты. Устремив свои маневренные корабли с хорошо обученными командами на борту на неповоротливые пунийские суда, римляне первым же натиском разрушили их строй и приступили к уничтожению противника. «Римский флот, удобный, легкий, надежный и в некотором роде походный, вступил как будто в конное сражение: веслами действовали словно поводьями, и на любые удары подвижные ростры отзывались как живые. В самое короткое время разбитые вражеские суда покрыли своими обломками все море между Сицилией и Сардинией» (Flor. I, XVIII, 2, 35–36). Карфагеняне, по данным Полибия, потеряли 50 кораблей потопленными и 70 захваченными вместе с корабельными командами в плен. Число пленных пунийцев составило чуть менее 10 тыс. человек (Polyb. I, 61, 6–8). Большего доверия, впрочем, заслуживают цифры, приведенные Диодором Сицилийским – по его данным, карфагеняне лишились 117 кораблей, 20 из которых были захвачены вместе с командами. В плен попали от 4040 до 6 тыс. пунийцев. У римлян было выведено из строя 80 судов, причем 30 из них потоплены, а остальные 50 получили повреждения разной степени тяжести (Diod. XXIV, 11, 1–2). Значительной части пунийских кораблей во главе с Ганноном удалось спастись бегством – ветер переменился и позволил им отойти к острову Гиере, а затем проследовать в Карфаген. Римляне беглецов не преследовали, озабоченные судьбой уже захваченных кораблей и пленных. В пунийской столице Ганнон был за поражение приговорен к казни через распятие на кресте.

Поражение в морской битве при Эгадских островах окончательно лишило Карфаген сил для продолжения войны – у пунийцев не было средств ни на новый флот, ни на новое сухопутное войско. По словам Полибия, карфагеняне «не могли уже доставлять продовольствие своему войску в Сицилии, а отказавшись от надежд на то войско и как бы даже отдав его неприятелю, карфагеняне не знали, откуда добыть для войны солдат и вождей» (Polyb. I, 62, 2). Следовало просить мира. «Победа была такова, – пишет Луций Анней Флор, – что не возникло необходимости в разрушении вражеских стен (Лилибея и Дрепана. – Авт.). Казалось излишним сокрушать крепость и стены, когда Карфаген уже был побежден на море» (Flor. I, XVIII, 2, 37). Для заключения мира на Сицилию прибыли посланцы карфагенского государственного совета, наделившие неограниченными полномочиями по выработке условий договора с Римом Гамилькара Барку (Polyb. I, 62, 3). Консул Гай Лутаций Катул, понимавший степень истощения Римской республики вследствие многолетних военных действий, поддержал мирную инициативу карфагенского военачальника и совместно с ним выработал условия межгосударственного соглашения.

Заключенный в 241 г. до н. э. римско-карфагенский мирный договор содержал следующие условия. Весь остров Сицилия полностью очищался от пунийцев и оставался в безраздельном владении Римской республики и сиракузского царя Гиерона II. Воевать против Сиракуз и их союзников Карфагену возбранялось. Всех римских военнопленных следовало вернуть на родину без выкупа, в то же время на побежденную сторону накладывалась контрибуция в 2200 талантов серебра, которые следовало выплатить в течение двадцати лет (Ployb. I, 62, 8–9; App. V, II, 2). Римский консул потребовал также, чтобы карфагенское войско, находившееся на Эриксе, покинуло остров, лишь предварительно сдав оружие, однако Гамилькар Барка заявил, что «сам он скорее умрет, чем возвратится домой с таким позором, ибо недостойно его чести выдать противнику то оружие, которое родина вручила ему на битву с врагом» (Nep. Ham. 1). Катул в итоге согласился смягчить условия – карфагенские воины могли покинуть Эрикс с оружием, но должны были уплатить за это определенную сумму.

В Риме такие условия договора, представленные народному собранию на одобрение, показались слишком мягкими. На Сицилию направили комиссию из десяти уполномоченных для более детального рассмотрения положения дел и выработки новых условий. Уточнения, предложенные комиссией, несколько ужесточали договор в отношении Карфагена, но в целом оказались несущественными. Так, все острова между Сицилией и Африкой переходили к римлянам, что было логично, поскольку удерживать их без контроля над Сицилией Карфаген был не в состоянии. При этом Сардиния оставалась во владении пунийцев. Карфагенянам запрещалось вербовать наемников на территории Италии, а также отправлять корабли в те районы Западного Средиземноморья, которые находились под контролем римлян и их союзников. Сумма контрибуции увеличивалась до 3200 талантов серебра (около 84 тонн!), а срок ее выплаты сокращался вдвое – до десяти лет, причем первую тысячу следовало выплатить незамедлительно. «Карфагеняне также просили, чтобы было позволено им выкупить тех пленных африканцев, которые находились в Риме. Сенат, – по свидетельству Евтропия, – постановил отдать без выкупа тех, кто содержался в государственных тюрьмах; те же, кто находился у частных лиц, освобождались за плату и возвращались Карфагену. Выкуп этот был произведен большей частью за счет казны, чем на деньги африканцев» (Eutrop. II, 27, 4). Последнее явно было жестом доброй воли со стороны Рима.

«Такой конец имела война из-за Сицилии между римлянами и карфагенянами, и таковы были условия мира, – подытоживает Полибий. – Длилась она непрерывно двадцать четыре года и была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны нам в истории» (Ployb. I, 63, 4). Утверждение античного историка о значении Первой Пунической войны отнюдь не является преувеличением. Для Римской республики она стала первым шагом к господству во всем бассейне Средиземного моря, а отвоеванная у карфагенян Сицилия – первой заморской колонией Рима. Впервые был создан и получил боевое крещение римский военно-морской флот, ставший в ходе войны сильнейшим во всем Западном Средиземноморье. Благодаря приобретенному опыту и победе в войне Рим окончательно вышел за пределы Апеннинского полуострова, заявив о своих претензиях на роль гегемона в мировой политике того времени.

Для Карфагена же Первая Пуническая война и ее итоги стали первым шагом на пути к гибели. Крайне болезненными были потеря владений в Сицилии, утрата монополии на торговлю в большей части Западного Средиземноморья. Карфагенское государство уже не могло претендовать на доминирование в регионе. Смертельно опасной стала активизация подвластных пунийцам североафриканских племен, увидевших в поражении карфагенян шанс на восстановление политической независимости. Вместе с тем Карфаген сохранял свои экономические позиции в регионе и продолжал оставаться несколько ослабленной, но все еще мощной военно-политической силой. Противоречия римско-карфагенских отношений в ходе войны трансформировались и вышли на новый уровень. Это означало, что заключенный мирный договор не мог обеспечить сколько-нибудь длительный мир между Карфагенской державой и Римской республикой. Вторая Пуническая война была неизбежна в самое ближайшее время.

Часть 3. Интермедия

Глава 11. «Как скучно было бы остановиться»: продолженная война Карфагена в Ливии (241–238 гг. до н. э.)

Поражение в войне дорого стоило пунийцам, которые не только потеряли Сицилию и вынуждены были согласиться на выплату громадной контрибуции римлянам, но также задолжали жалованье многочисленным наемникам. Сложной задачей был предусмотренный договором вывод карфагенских войск с острова и переправа их в Африку. После того как Гамилькар отвел свои отряды с Эрикса в Лилибей и сложил с себя полномочия главнокомандующего, решать ее пришлось пунийскому коменданту города по имени Гисгон. Этот опытный и дальновидный администратор организовал отправку наемников в Карфаген небольшими партиями и через существенные промежутки времени. Это должно было позволить пунийскому правительству изыскать средства для выплаты жалованья прибывшим и отпустить их восвояси до прибытия очередного отряда. Однако столь грамотный расчет то ли не был понят, то ли был бездумно проигнорирован в столице, где решили дождаться прибытия всех наемников, а затем убедить их отказаться от части причитавшихся им выплат, сославшись на поражение в войне, бедственное положение государства и необходимость выплаты контрибуции Риму (Polyb. I, 66, 1–5).

Печальные для пунийского правительства последствия столь недальновидной политики не замедлили сказаться: Карфаген наводнило разноплеменное воинство, склонное во время вынужденного безделья без присмотра командиров к разного рода бесчинствам. Многократно возросло число совершавшихся уже не только под покровом ночи, но и при свете дня преступлений. Страдавшие от преступного разгула наемников столичные жители потребовали от правительства выдворить смутьянов из города. Командиры наемников согласились вывести свои отряды в располагавшийся к юго-западу от Карфагена, на реке Баград, город Сикка (современный Эль-Кеф в Тунисе) при условии, что им будет выдана часть жалованья на первоочередные нужды. Получив желаемые средства, а также довольствовавшись заверениями о скорой выплате всех причитавшихся им денег, наемники безропотно и даже радостно покинули порядком им опостылевшую пунийскую столицу. Воины, правда, попытались уйти из Карфагена налегке, оставив в столице свое имущество и семьи, в расчете на то, что вскоре все равно придется возвращаться для получения всей суммы жалованья. Однако горожане, справедливо полагая, что многие солдаты пожелают вернуться к женам и детям, настояли на том, чтобы наемники забрали с собой также свои семьи и все пожитки.

Прибыв в Сикку, воины предались еще большему разгулу, нежели до того в Карфагене. Собравшись здесь, как сообщает Полибий, они «жили теперь вольною и праздною жизнью, что бывает очень вредно для наемных войск и служит, можно сказать, источником и единственной причиной волнений» (Polyb. I, 66, 10). На досуге многие из воинов, пресытившихся развратом и пьянством, принялись подсчитывать жалованье, которое задолжали им пунийцы, вспоминая все дававшиеся во время битв на Сицилии обещания карфагенских полководцев о щедрых наградах и богатых подарках. В результате этих подсчетов все увеличивавшаяся сумма желаемых выплат во много раз превысила ту, которую наемники действительно должны были получить из казны Карфагена. Так пунийское правительство получило результат, прямо противоположный желаемому, – вместо того чтобы склонить воинов согласиться на уменьшение выплат, оно, напротив, распалило их аппетит, что привело к непомерному увеличению их ожиданий и требований – «…насчитавши сумму, которая во много раз превосходила действительно следовавшую им, они заявили, что ее-то и нужно требовать от карфагенян» (Polyb. I, 66, 11).

С завышенными ожиданиями воинов пришлось столкнуться наместнику карфагенской Ливии Ганнону, прибывшему в Сикку с целью убедить наемников довольствоваться частью положенных им денег, отказавшись от не определенной точно в источниках некоторой доли причитавшегося им жалованья. Такое предложение вызвало взрыв негодования среди воинов, ожидавших не уменьшения, а увеличения выплат. В городе назревал мятеж, и Ганнон, при всем старании погасить его в зародыше, оказался неспособен сделать это. Непреодолимым препятствием для пунийского чиновника оказалась полиэтничность наемного воинства, говорившего на разных языках и с трудом понимавшего Ганнона, попытавшегося оправдать уменьшение жалованья тяжестью положения Карфагенской державы. «Войска, – по словам Полибия, – состояли частью из иберов и кельтов, частью из лигистинов и балеарян, и лишь немного было полуэллинов, большею частью перебежчики и рабы; самую многолюдную долю наемников составляли ливияне» (Polyb. I, 67, 7). Наместнику карфагенской Ливии приходилось обращаться к каждой группе наемников отдельно, через их командиров, а те нередко сами не понимали всего, что пытался втолковать им Ганнон, и передавали его слова соплеменникам, исказив их смысл, а иной раз и намеренно перевирали сообщавшиеся им сведения, желая накалить обстановку до предела. Положение усугублялось тем, что воины не доверяли Ганнону, не воевавшему с ними на Сицилии, не знавшему, что там происходило, и не дававшему им никаких обещаний.

Неудивительно, что в сложившейся ситуации переговоры быстро зашли в тупик и наемники решились на открытое выступление против пунийского правительства. Их войско, насчитывавшее более 20 тыс. солдат, выдвинулось по направлению к Карфагену и встало лагерем к югу от столицы, у города Тунет. Карфагеняне пожинали плоды всех своих предыдущих ошибок. Собрав наемников в одном месте, пунийцы оказались неспособны ни выплатить им сполна жалованье, ни заставить их подчиниться силой, поскольку в Карфагене не было достаточно многочисленного и боеспособного войска из собственных граждан. Отправив на переговоры не участвовавшего в сицилийской кампании Ганнона, карфагеняне усилили недоверие воинов, посчитавших, что к ним намеренно прислали чиновника, не связанного с ними никакими обещаниями и имевшего возможность уклониться от выполнения требований, сославшись на собственную неосведомленность. Наконец, заставив наемников уйти из Карфагена вместе со всем их имуществом и семьями, пунийцы лишили себя последнего козыря, который можно было бы использовать во время переговоров с бунтовщиками. Оказавшееся в слабой позиции карфагенское правительство вынуждено было находить пути примирения с наемниками, заискивая перед ними и, по возможности, выполняя все их требования.

В кратчайшие сроки было налажено обильное снабжение лагеря наемников под Тунетом продовольствием и предметами первой необходимости, причем наемники получили возможность самостоятельно устанавливать цены на все поставлявшиеся им товары. Пунийцы заверяли, что приложат все усилия для выполнения любых требований мятежников. Почувствовав свою силу и поняв, что карфагеняне их попросту боятся, наемники принялись выдвигать все новые и новые условия, каждое из которых было еще более дерзким, чем предыдущее. Наглость зарвавшихся наемников возрастала по мере того, как все более сговорчивыми становились пунийцы, соглашавшиеся на каждое требование восставших. Так, по свидетельству Полибия, «лишь только карфагеняне сделали им уступку касательно жалованья, они тотчас пошли дальше и потребовали вознаграждения за павших лошадей. Когда и это было принято, войска поставили новое требование, чтобы за тот хлеб, который должны были им давно уже, карфагеняне заплатили по наивысшей цене, до какой поднималась она в военное время. Вообще, мятежники постоянно подыскивали что-либо новое, делая невозможным всякое соглашение, ибо в среде их было много людей развращенных и беспокойных» (Polyb. I, 68, 8—10).

Загнанное в угол карфагенское правительство судорожно искало возможность исправить положение, настойчиво предлагая бунтовщикам согласиться на то, чтобы переговоры с пунийской стороны возглавил кто-либо из полководцев, командовавших ими во время войны на Сицилии. Расчет был верным, ведь пользовавшийся уважением воинов командир мог найти с ними общий язык и выработать компромиссные условия соглашения. На первый взгляд, лучшей кандидатурой для этого был командовавший карфагенскими войсками на Сицилии Гамилькар Барка, однако наемники отказались иметь с ним дело под тем предлогом, что он обидел их ранее, добровольно сложив полномочия главнокомандующего и бросив их в Лилибее, а затем не прибыв в качестве посла для переговоров в Сикку. В итоге мятежники остановили свой выбор на коменданте Лилибея Гисгоне, которого воины хорошо помнили благодаря проявленной им заботе во время отвода карфагенской армии из Сицилии. Прибыв в лагерь наемников под Тунетом со значительной суммой, посланник пунийцев приступил к выплате жалованья, одновременно увещевая восставших задуматься о будущем и замириться с карфагенским правительством, которое обеспечивало их работой и всегда щедро платило за службу. Разумно организовав выплату задолженности, отдельно каждой группе соплеменников, Гисгон добился желаемого – многие наемники склонялись к прекращению бунта и достижению приемлемого для обеих сторон соглашения с карфагенянами.

Казалось, конфликт близился к благополучному разрешению, но тут выяснилось, что среди восставших воинов были и те, кто горячо противился любому примирению с карфагенянами. Особенно упорствовали римские перебежчики, опасавшиеся выдачи римлянам и неизбежного жестокого наказания. Их возглавил выходец из Капании, бывший раб по имени Спендий, отличавшийся необычайной силой и отвагой. Пользуясь уважением соратников, он убеждал их не идти на соглашение с пунийцами, поскольку боялся, «что господин его может явиться в Карфаген и получить его обратно, а по римским законам он подлежал позорной смерти» – распятию на кресте (Polyb. I, 69, 5). Спендия рьяно поддерживал ливиец Матос, который был одним из наибольших смутьянов во время выступления против карфагенян и поэтому опасался расправы после прекращения мятежа. Матос убеждал соплеменников-ливийцев, что пунийцы непременно накажут всех их за восстание после того, как остальные наемники, получив все полагавшиеся выплаты, отбудут на родину и африканцы останутся с карфагенянами один на один. Доводы Спендия и Матоса, касавшиеся судеб многих восставших наемников, были весьма убедительны, и вскоре они получили поддержку значительной части войска. Предлогом для обострения отношений с нравившимся воинам Гисгоном стало то, что пунийский военачальник, выплачивая причитавшееся жалованье, задерживал выплаты за хлеб и павших во время войны на Сицилии лошадей. На стихийном собрании по этому поводу безраздельно главенствовали сторонники Спендия и Матоса, мгновенно набрасывавшиеся и забивавшие насмерть любых других ораторов, не вникая даже, согласны ли они с мнением их вожаков. После нескольких таких жестоких расправ никто уже не решался выступить даже в поддержку Спендия и Матоса, тем более возражать им, и вся власть над войском наемников оказалась сосредоточена в их руках.