— Поверь, Асато, мои дела ещё хуже. Я помню себя маньяком, расчленяющим невинных людей и наносящим проклятие на Куросаки-сан. Я помню себя жертвой чужого насилия в юности и супругом проклятой леди, едва не угробившей нас. А ещё я был любовником Ории… Впрочем, последнее — определённо, меньшее из зол. И это всё перемешалось одно с другим, и мне предстоит дальше с этим жить, как и тебе с твоими воспоминаниями. Прискорбно, что в данном случае я бессилен нам обоим помочь.
Руки Кадзу продолжали ласкать его щёки и волосы, а Асато смотрел на него неотрывно, словно боясь снова потерять среди этих неверных миров и реальностей, которые сейчас казались как никогда хрупкими, того гляди распадутся снова.
— Прости.
— За что просишь прощения? В моих грехах ты вовсе не виноват.
Асато видел перед собой не восемнадцатилетнего юношу, каким Кадзу являлся сейчас, а взрослого мужчину, признавшегося ему в любви в прежнем мире.
— Я столько вреда причинил тебе, пока оставался рабом Ока… Нет, ты не должен извиняться!
«Как можно сейчас хотеть поцелуя? — крутилось в мыслях Асато. — Как можно смотреть на него и думать об одном: положить утива и хакама на все разбитые и склеенные реальности, на то, что внутри собственной души кавардак, и хочется орать, срывая голос, с тридцатидвухметровой высоты маяка. Всё, что мне нужно — снова ощутить прикосновение его губ».
Он не успел сказать ни слова вслух. Его мысли уловили мгновенно, и Асато очутился во власти чужой воли, от которой и не хотел бы избавиться. Его губ коснулись тихо и осторожно, словно вопрошая, помнит ли он? Желает? И стоило лишь рвано выдохнуть в ответ, обхватить Кадзу за шею, зарыться пальцами в пряди его волос, всё остальное исчезло, будто в водовороте. Он почувствовал, как приложился с маху о стену маяка, перекатился спиной по белой, чуть шероховатой поверхности, а потом навис над Кадзу, распластанным по той же стене, впиваясь в его рот жадно, отчаянно.
Руки Кадзутаки торопливо забрались под его кимоно, грубо содрали хакама, спустив их до колен. Уже отвердевшее естество, ноющее от нетерпения, обхватили крепко, решительно, по-хозяйски завладев им. Асато в ответ сдёрнул с Кадзутаки оби, начисто оторвав приличный кусок цветного шёлка. Белое юката, расписанное листьями бамбука, сползло с плеч, комком упав на пол. Под ним не оказалось ровным счётом ничего.
— Я знал, что этим закончится, — невнятно пробормотал Кадзу, ненадолго оторвавшись от своего занятия. — Удачно переоделся…
Асато смотрел на его обнажённое тело расфокусированным взглядом. Ничего лучше и прекраснее он и вообразить себе не мог. Восемнадцатилетний Мураки, юный, свободный от любых обязательств… Его возлюбленный. Только его!
— Может, переместимся в твою комнату? — сквозь прерывистое дыхание предложил Асато.
— Зачем? Ведь на маяке мы ещё ни разу этого не делали?
— Никогда.
— А потому наслаждайся.
По телу Асато пробежала дрожь. Кадзутака из всех сил старался выглядеть владеющим собой, но полузакрытые глаза, яркие пятна на шее и груди выдавали нешуточное возбуждение. Снова перекатившись по вогнутой стене, не разжимая объятий, Асато привлёк Кадзутаку к груди.
— Мне это снилось, — признался он, прихватывая зубами мочку уха Кадзутаки. — В прошлой жизни. Ещё не зная ничего об этом месте, я увидел маяк и всё, что происходит сейчас. Правда, во сне я не успел ответить взаимностью.
— А хотел? — в бесстрастных серо-голубых глазах, казалось, на миг вспыхнул отблеск всепожирающего драконьего огня.
— Безумно!
Он больше не мог терпеть. На каждое прикосновение его тело отзывалось острым приливом невыносимого, разрывающего возбуждения. Несколько быстрых движений в стиснутом кулаке Кадзу, и долгая сладкая судорога пронзила вспышкой молнии. Асато ощутил, как край измятого кимоно намокает и тяжелеет. Кадзутака стоял вплотную, навалившись на него и прижавшись губами ко впадинке между плечом и шеей, тоже пытаясь отдышаться. Сквозь собственные пальцы Асато на пол, дробно стуча, падали одна за другой терпко пахнущие капли.
Оторванный кусок оби как раз пригодился, чтобы не спеша очистить друг друга от последствий страсти.
— А теперь домой, — придя в чувство, прошептал Кадзутака, впитывая в себя солёный запах моря, ворвавшийся внутрь с порывом ветра и смешавшийся с ароматом их тел.
— Домой, — блаженно согласился Асато, ловя себя на том, что в этот миг готов навсегда остаться здесь, слушая крики чаек и гул ветра за стенами маяка.
— Наконец всё правильно, — Кадзу улыбнулся и провёл пальцем по раскрасневшейся щеке Асато.
Они лежали на футоне в комнате Кадзутаки, расслабленные после взаимных ласк. Марико и Юкитаки не было дома. Они отправились на прогулку в парк. Поскольку Марико готовилась стать матерью, ей требовалось дважды в день проводить время на свежем воздухе, любуясь цветами. Такой моцион ей прописал собственный муж, заботливо следивший за её здоровьем. Грех было не воспользоваться случаем! И они воспользовались.
— Ты о чём? — переспросил Асато.
— Мы сдружились с детства, выросли вместе. И свой первый раз разделили друг с другом, а не с какими-то Графами и старшеклассницами, — Кадзу посмотрел на Асато и вдруг добавил. — Но всё равно чего-то не хватает… О, хочу курить!
— Не вздумай! — Асато приподнял голову с футона. — Эту свою привычку оставь в прошлом.
— Почему? Я же бессмертный, — Кадзу улёгся на спину и прикрыл глаза. — Рак лёгких мне не грозит, тело будет восстанавливаться.
— Всё равно не стоит.