— Я хотел бы побывать во всех местах, которые вижу, — сказал я, не скрывая своего восторга. — Но для начала… Могу я взглянуть поближе вот на это место? — и я указал на песчаные скалы, чьи причудливые изгибы освещали лучи солнца, делая их похожими на прекрасный храм, выстроенный под землёй.
— Каньон Антилопы, — пояснил Кадзу. — Я знал, что он непременно привлечёт твоё внимание. Идём! — и мы шагнули в центр созданной рубином объёмной картины.
Время застыло, и я почти не ощущал его. Если верить рубину, когда мы вернулись, снаружи прошло около пяти минут. Но внутри этого странного иллюзорного творения мы провели много часов, бродя в подземных коридорах среди разноцветных скал удивительной красоты. Солнце играло на краях каменных выступов, даря обычному песчанику богатство оттенков, которое я и не мог вообразить.
— Некогда я мечтал, что в следующий раз непременно приду сюда с человеком, с которым соберусь прожить жизнь, — признался Кадзу. — И я исполнил это желание. А сейчас сделаю даже больше.
Он не позволил мне выдохнуть, прижав спиной к ближайшему выступу скалы…
— Очень удобно, — промолвил Кадзу, вовлекая меня в долгий поцелуй, — в отличие от реального мира, здесь нет никого, кто бы помешал… Нас не прервут ни люди, ни природные катаклизмы.
Он освободил меня от одежды и поспешно разделся сам. Солнце освещало обтёсанные водой оранжево-золотые камни и бледно-фарфоровую кожу удивительного мужчины, завлекшего меня в свой реалистичный сон.
— Ты можешь любоваться тем местом, которое тебе приглянулось, и получать удовольствие, Асато-кун. Я уверен, никто, кроме нас, ещё не занимался подобными вещами в каньоне, где существует нешуточная опасность утонуть во время ливня, а в хорошую погоду не найти укромного угла из-за толп туристов. Но нам с тобой повезло, мы можем сделать это без свидетелей.
Грань между физическим удовольствием и душевным наслаждением стиралась, ощущения тела и эмоции стали нераздельны. Ответ на каждое прикосновение его рук и губ — блаженство и экстаз. Сейчас никакие мои тревожные мысли не помешали бы всецело принадлежать ему, но когда я уже готов был просить его не останавливаться, Кадзу довёл нас обоих до пика наслаждения, тесно вжавшись в мои бёдра собственной разгорячённой плотью и целуя меня в губы.
— Никогда бы не подумал, что буду творить такое… Ты в очередной раз заставил меня забыть о сдержанности, — шутливо заметил он, едва касаясь языком мочки моего уха. — В реальном мире или в воображаемом, но ты способен уничтожить за мгновение весь мой самоконтроль. Давай отдохнём, прежде чем двинуться дальше.
Я согласился. Склонившись головой на его плечо, я просто ожидал, когда выровняется моё сбившееся с ритма дыхание.
Мы путешествовали внутри его воспоминаний, и даже не надо было спрашивать его о чём-то. Одно прикосновение к любому предмету — и вот я уже знал не только историю Кадзу-кун, связанную с этим местом, но все его эмоции из того отрезка времени.
Мы двигались из настоящего в прошлое, а потом из далёкого прошлого снова в настоящее через места, некогда посещённые им: внутренние островки его сердца, невидимые вехи, отмечавшие путь взросления. Я увидел его чувства так же отчётливо, как мраморные пещеры озера Дженерал Каррера, мягкие синие кораллы пролива Сомосомо, скульптуру падшего ангела в мадридском парке Ретиро или драконово дерево на острове Сокотра.
— Легенды гласят, что внутри него течёт кровь огнедышащих мифических существ, покрытых чешуёй, потому дерево и получило такое название, — пояснил Кадзу, когда мы оказались поблизости от растения, на коре которого блестела смола, похожая на кровь. — Мне в детстве часто снились сны про дракона, дарящего мне необыкновенную силу, которой нет у простых смертных… Те сны казались такими настоящими! Просыпаясь, я действительно верил, что обладаю волшебной силой, но отец мгновенно убеждал меня в обратном. Он всегда был безжалостен к моим детским фантазиям. Вскоре я разучился мечтать, и те сны исчезли. А матери вовсе не было дел до моего разыгравшегося воображения. Она всегда слушала мои рассказы о драконах и других выдуманных существах и лишь рассеянно кивала, не отвечая ничего. Я думал тогда, что её заинтересует нечто другое. Став постарше, я отчаянно искал темы для нашего общения, пытался вникать в то, что нравилось ей. В течение двух лет разделял её увлечение классической музыкой, коллекционированием кукол, рисованием, но расшевелить маму так и не сумел. Спустя долгие годы я понял, что ей, в общем, безразлично, о чём я говорю: о её фарфоровых куклах или о своих снах. С тем же успехом я мог также рассказывать ей, например, о дефекте межжелудочковой перегородки. Её реакция осталась бы прежней. Мои мысли и чувства её не интересовали. Отцу же, наоборот, было дело до каждой мелочи, происходящей в моём уме. Но если эта мелочь не соответствовала его представлению о качествах настоящего мужчины, меня сурово наказывали. Я должен был уметь контролировать себя, демонстрировать всем уверенность, внутреннюю силу и хладнокровие. Промахи не прощались, никакие извинения никогда не принимались во внимание. С пяти лет я должен был уметь решать свои проблемы самостоятельно. Именно поэтому уже в четыре с половиной меня предусмотрительно оторвали от приветливой гувернантки, к которой я привык, выставив её из дома и препоручив меня заботам Сатору-сан. Отец сообщил, что все свои проблемы я отныне должен обсуждать только с ним, не беспокоя отца по пустякам. Я так и поступал в течение последующих восьми лет. Однако, став подростком, начал скрывать свои личные неприятности даже от него, не желая выглядеть слабаком в глазах отца. Сатору-сан часто сокрушался по этому поводу. Он привязался ко мне, любил и опекал, словно родного сына. Пожалуй, он был мне намного ближе, чем члены моей семьи. Впрочем, отец тоже многому научил меня, и это пригодилось мне во время обучения в университете и позже, когда я стал заниматься медицинской практикой. А мама своим отстранённым отношением невольно вынудила меня искать кого-то, кто способен на искренние, сильные чувства, — с этими словами Кадзу осторожно коснулся моей щеки. — Не спрашивай, любил ли я их. Мне самому непросто ответить на этот вопрос. Мои эмоции оказались не востребованы, поэтому мне трудно вспомнить, присутствовали ли они вообще? Но я бы совершенно точно не простил никого, кто причинил бы родителям боль. Если бы ты не вмешался в мою судьбу, я бы стал, как тот, кого ты знаешь. Я бы тоже решил мстить Шидо, потому что моя семья может быть какой угодно, но никто не смеет уничтожать её! Даже если родная земля подобна сухой пустыне, не приносящей цветов …
Через ветви драконова дерева я ощущал давние эмоции Кадзу-кун: обиду, затаённую боль, разочарование, отстранённость. И я почти услышал громкий стук: так закрылась в сердце мальчика дверь доверия к миру, а сейчас вместе со мной Кадзу заново учился открывать её.
Реальность изменилась, и я обнаружил, что моя ладонь касается уже совершенно другого растения: гладкого, бочкообразного, с нежно-розовыми побегами наверху. Ветер донёс издалека запах солёной морской воды.
— Я был в Йемене на острове Сокотра с отцом всего раз и недолго, но успел застать цветение розы пустыни. Незабываемое зрелище! Открытая всем ветрам Индийского океана, растущая в каменистой пустыне она выращивает на своих ветвях удивительной красоты бутоны. Она похожа на тебя, Асато. Твоё сердце живо, сколько бы испытаний ты не преодолел. И я, впервые увидев это изумительное дерево, понял, что это даже не растение, а символ. Заслуживают уважения лишь те, кто способен, несмотря ни на что, быть, как она. Не просто выживать, а цвести, даже если всё вокруг располагает к смерти. Я сам хотел быть таким.
Мальчик взрослел. За закрытыми дверями сердца отращивал собственные незримые ветви и бутоны.
Пейзаж снова стал иным. Мои ладони теперь прижимались к стволу дерева гинкго. В ушах звучал негромкий детский смех, похожий на перезвон колокольчиков. Смеялась девочка, а мальчик безмолвно улыбался, поддерживая её. Я уже знал, что скажет Кадзу, раньше, чем он произнёс первые слова.
— Я бы сравнил её, как и тебя, с розой пустыни. Я был только рад, что именно она предназначена мне в жёны, и я бы, вне сомнений, женился на ней. Но это даже тогда была не влюблённость. Скорее, дружба, преданность и привязанность. Впрочем, ты сейчас это чувствуешь, я уверен. Ты ощущаешь то же, что и я.
Да, я чувствовал… Нежность, невольное восхищение, безмерное уважение и желание оберегать девочку, перед чьей внутренней силой и одновременно хрупкостью он преклонялся с детства. Кадзу желал Укё только счастья, но волей судьбы вышло так, что от брака с ним отказалась именно она, при этом попросив его о помощи: продолжать притворяться женихом и невестой, лишь бы родители не вздумали выдать её замуж за другого.
— Она умеет любить, верить и мечтать вопреки всему. Она не глупа. Она всегда видела мерзость этого мира, но ничто дурное не прилипало к ней. В Индии таких людей сравнивают с лотосами, потому что этот растущий из озёрного ила цветок никто и никогда не видел запачканным грязью. Укё осталась такой и сейчас, за что я восхищаюсь ею, как и тобой, Асато.
Объёмная картина-мозаика снова повернулась новой гранью… Теперь мы плыли в толще воды, находясь внутри прозрачного светящегося шара, облепленного по всей поверхности крошечными фонариками, каждый размером со светляка. Полосатые рыбы с желтыми, розовыми, фиолетовыми плавниками испуганно шарахались от нас. Под нами совсем близко простиралось дно, устланное извитыми раковинами и белым песком. Я насчитал с десяток распластавшихся по дну актиний и морских звезд. В зарослях синих кораллов прятались скаты-орлянки, арлекины и люцианы.
— Это остров Тавеуни архипелага Фиджи, — откликнулся Кадзу, предваряя мои вопросы. — Я был здесь давно. Видел миграцию китов в декабре восемьдесят третьего и наслаждался дайвингом возле атоллов в июне восемьдесят четвёртого. И размышлял тогда о том, что к некоторым людям нельзя прикасаться, настолько они хрупки… Укё была именно такой. Она не выносила прикосновений мужчин. Сама Укё считала, будто это — её плата за врождённую способность слышать и чувствовать неупокоенные души умерших, но в мой разум до сих пор закрадываются сомнения. Несмотря на то, что даже лучшие специалисты Европы не сумели поставить Укё диагноз и подтвердить мою гипотезу о наличии глубокой психологической травмы, мне порой начинает казаться, что и в этом всём виноват проклятый Саки! Незадолго до смерти, желая причинить мне как можно больше боли, он пытался принудить к близости Укё. Сначала хитростью, заманив поддельной запиской от моего имени на свидание в малолюдный парк, а потом, когда Укё попыталась уйти от него, силой. Его счастье, что затея провалилась. Укё закричала и потеряла сознание, когда Саки поцеловал её против воли и попытался снять блузку, а этот мерзавец перепугался и сбежал. Хорошо, что неподалёку прогуливалась пожилая семейная пара. Они услышали крик и помогли Укё прийти в себя и добраться до дома. Даже не представляю, что бы я сделал с Шидо, если бы он тогда всё-таки довёл задуманное до конца… Он бы умер раньше, чем вздумал покушаться на моих родителей, и меня бы никто не остановил! — глаза Кадзу опасно сверкнули, а я испуганно воззрился на него.
Воды Тихого океана забурлили, выбрасывая нас наружу. Я чувствовал бессильный гнев, исходящий от Кадзу. Он злился на собственную непредусмотрительность и беспомощность, на то, что не сумел уберечь Укё от посягательств брата. Он радовался, что его подруга не пострадала, но эта радость смешивалась с горечью. Его не было рядом, чтобы защитить Укё. Своим бездействием он предал доверие девушки.
Кадзу поймал мой настороженно-вопросительный взгляд, и его гнев мгновенно утих.
— Знаю, в моей душе много тьмы, — уже спокойнее пояснил он. — Всякий раз она возникает, когда нападают на тех, кого я люблю. Эта тьма сильнее любых доводов рассудка и любых понятий о нравственности. Иногда я боюсь, что она способна безвозвратно уничтожить мою душу. Кажется, с моим двойником именно это и случилось.
Я явственно ощутил комок в горле. И я точно знал теперь, что Кадзу чувствовал, когда Саки мучил его. Ненависть к брату пришла гораздо позже, поначалу в нём билось лишь упрямое желание выстоять и доказать, что он сильнее, и Шидо не удастся сломить его, какие бы усилия тот ни предпринимал. Кадзу продолжал верить, что в нём течёт кровь дракона, а перед внутренним взором, как пример стойкости, всегда стояла роза пустыни. И юноша самому себе поклялся быть таким же выносливым и не обнаруживать свою слабость.
— С шестнадцати лет меня вдруг стало преследовать смутное чувство, будто кто-то есть рядом со мной, кто меня бережёт и защищает. К сожалению, я не знал, что это ты, Асато-кун. Только однажды Сатору-сан ни с того, ни с его озвучил мои мысли, сказав, будто меня оберегает ангел с тёмными крыльями. Это случилось вскоре после того, как Саки оставил свои издевательства надо мной так же внезапно, как некогда их начал.
Между нами, словно из-под земли, выросла статуя падшего ангела из парка Ретиро…