Шико, присутствовавший при вызове, вернее, при соглашении, заключенном восемь дней тому назад, тут же на поле будущего сражения показал королю, как разместятся противники, и объяснил условия боя.
Получив эти сведения, Генрих тотчас же принялся измерять площадь. Он прикинул расстояние между деревьями, рассчитал, как будет падать солнечный свет, и сказал:
— У Келюса позиция очень опасная. Солнце будет у него справа: как раз со стороны уцелевшего глаза,[260] а вот Можирон — весь в тени. Келюсу надо было бы поменяться с Можироном местами, ведь у того зрение прекрасное. Да, пока распределение не очень-то хорошее. Что до Шомберга, у которого слабые колени, то у него здесь дерево, и он может, в случае необходимости, укрыться за ним. Поэтому за него я спокоен. Но Келюс, бедный Келюс!
Он грустно покачал головой.
— Ты огорчаешь меня, мой король, — сказал Шико. — Ну же, ну, не страдай так! Какого черта! Каждый получит не более того, что получит.
Король воздел глаза к небу и вздохнул.
— Вы слышите, господь мой, как он богохульствует? — прошептал он. — Но вы знаете — он безумен.
Шико пожал плечами.
— А д'Эпернон? — вспомнил король. — По чести, я несправедлив, я позабыл о нем. Д'Эпернону грозит такая опасность, он будет иметь дело с Бюсси! Посмотри-ка на его участок, мой добрый Шико: слева — загородка, справа — дерево, позади — яма. Д'Эпернону надо будет все время отскакивать назад, потому что Бюсси — это тигр, лев, змея. Бюсси — это живая шпага, которая прыгает, делает выпады, отступает.
— Ба! — сказал Шико. — За д'Эпернона я спокоен.
— Ты не прав, его убьют.
— Его? Он не так глуп и, наверное, принял меры, уж поверь мне!
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что он не будет драться, клянусь смертью Христовой!
— Полно тебе! Разве ты не слышал, как он только что разговаривал?
— Вот именно что слышал.
— Ну?
— Как раз поэтому я и повторяю: он не будет драться.
— Ты никому не веришь и всех презираешь.
— Я знаю этого гасконца, Генрих. Но, если хочешь меня послушаться, дорогой государь, возвратимся в Лувр, уже рассвело.
— Неужели ты думаешь, что я останусь в Лувре во время поединка?
— Клянусь святым чревом! Ты там останешься. Если тебя увидят здесь, то, стоит твоим друзьям одержать победу, каждый скажет, что это ты ее им наколдовал, а коли они потерпят поражение, все обвинят тебя в сглазе.
— Что мне до сплетен и толков? Я буду любить своих друзей до конца.
— Мне нравится, что ты такой вольнодумец, Генрих; хвалю тебя и за то, что ты так любишь своих друзей, у королей это редкая добродетель, но я не хочу, чтобы ты оставлял герцога Анжуйского одного в Лувре.
— Разве там нет Крийона?
— Э! Крийон всего лишь буйвол, носорог, кабан — любое храброе и неукротимое животное по твоему выбору. А брат твой — это гадюка, гремучая змея, — любая тварь, могущество которой не в ее силе, а в ее яде.
— Ты прав, надо было бросить его в Бастилию.
— Я же говорил тебе, что ты делаешь ошибку, встречаясь с ним.
— Да, я был побежден его самоуверенностью, спокойствием, разговорами о какой-то услуге, которую он якобы мне оказал.
— Тем более надо его остерегаться. Вернемся, сын мой, послушайся меня.
[260] В одном из поединков Келюсу выкололи шпагой левый глаз.