— Это он.
— Что там? — спросил Монсоро. — Кто это с вами разговаривает, сударыня?
— Со мной? Никто, сударь.
— Как же никто? Я видел тень, промелькнувшую возле вас, и слышал голос.
— Этот голос, — сказала Диана, — голос господина Реми. Вы и к господину Реми меня ревнуете?
— Нет. Но я люблю, когда говорят громко. Это меня развлекает.
— Однако есть вещи, которые нельзя говорить в присутствии господина графа, — вмешалась Гертруда, приходя на помощь своей госпоже.
— Почему?
— По двум причинам.
— Каким?
— Во-первых, потому, что можно сказать что-нибудь неинтересное для господина графа, во-вторых, — что-нибудь, слишком уж для него интересное.
— А к какому разряду относилось то, что господин Реми сказал графине?
— К разряду того, что слишком интересно господину графу.
— Что сказал вам Реми, сударыня? Я хочу знать.
— Я сказал, господин граф, что, если вы будете так неистовствовать, вы скончаетесь раньше, чем мы проделаем треть пути.
Можно было заметить в зловещем отблеске факелов, как лицо Монсоро сделалось бледным, словно у мертвеца. Диана, задумчивая и трепещущая, молчала.
— Он ждет вас позади, — сказал ей едва слышно Реми. — Придержите немного вашу лошадь. Он подъедет к вам.
Реми говорил так тихо, что Монсоро расслышал только бормотание; он сделал усилие, закинул голову назад и увидел едущую за ним Диану.
— Еще одно такое движение, господин граф, — сказал Реми, — и я не поручусь, что у вас не откроется кровотечение.
С некоторых пор Диана стала храброй, любовь породила в ней дерзость, которую всякая подлинно влюбленная женщина обычно простирает за пределы разумного. Она отъехала назад и принялась ждать.
В то же мгновение Реми соскочил с лошади, дал Гертруде подержать поводья и подошел к носилкам, чтобы отвлечь больного.
— Поглядим наш пульс, — сказал он, — готов поспорить, что у нас жар.
Через пять секунд Бюсси был возле Дианы.
Молодые люди не нуждались в словах, чтобы объясняться. На несколько мгновений они застыли в нежном объятии.
— Вот видишь, — сказал Бюсси, первым нарушая молчание, — ты уехала, и я еду за тобой.
— О! Все дни мои будут прекрасны, Бюсси, а ночи — исполнены покоя, если я буду всегда знать, что ты где-то рядом.
— Но днем он нас увидит.
— Нет, ты будешь ехать в отдалении, и только я одна буду видеть тебя, мой Луи. На поворотах дороги, на вершинах пригорков перо твоего берета, вышивка твоего плаща, твой платок, вьющийся в воздухе, станут разговаривать со мной от твоего имени — все скажет мне, что ты меня любишь. Если на закате дня или в синем тумане, опускающемся на долину, я увижу, как твой милый призрак склоняет голову и шлет мне нежный вечерний поцелуй, я буду счастлива, очень счастлива!
— Говори, говори еще, моя любимая Диана, ты сама не понимаешь, какая музыка в твоем нежном голосе.
— Если же мы будем путешествовать ночью, а так будет случаться часто, ведь Реми сказал ему, что ночная прохлада полезна для ран, если мы будем путешествовать ночью, тогда я, как сегодня, буду время от времени отставать и смогу заключить тебя в объятия, смогу выразить тебе коротким прикосновением руки все, что я передумала о тебе за день.