— У меня, в Лувре.
— У вас? Но я слышал крики, его приветствовали при выезде из Лувра.
— Выехав через главные ворота, он вернется через потайную дверь. Король имеет право на первый визит герцога де Гиза, но я имею право на второй.
— Ах, брат мой, — сказал Генрих, — как я вам признателен за то, что вы строго блюдете наши привилегии, которые я, по слабости характера, иной раз упускаю из рук. Идите же, Франсуа, и договаривайтесь.
Герцог взял руку брата и наклонился, собираясь запечатлеть на ней поцелуй.
— Что вы делаете, Франсуа? Придите в мои объятия, я прижму вас к сердцу! — воскликнул король. — Там ваше настоящее место.
И братья несколько раз крепко обнялись. Обретя наконец свободу, герцог Анжуйский вышел из кабинета, быстрым шагом миновал галерею и поспешил в свои покои.
На его сердце следовало бы набить стальные и дубовые обручи, как на сердце первого мореплавателя, чтобы оно не разорвалось от радости.
После ухода своего брата король заскрежетал зубами от злости, бросился в потайной коридор, ведущий к спальне Маргариты Наваррской, которую теперь занимал герцог Анжуйский, и вошел в узенькую каморку, откуда можно было слышать беседу между двумя герцогами — Анжуйским и Гизом — так же отчетливо, как Дионисий из своего тайника[186] мог слышать разговоры пленных.
— Клянусь святым чревом! — сказал Шико, открывая оба глаза и усаживаясь на полу. — До чего трогательны эти картины семейного согласия. Одно время мне даже показалось, что я на Олимпе и присутствую при встрече Кастора и Поллукса после шестимесячной разлуки.
ХХХIХ
Герцог де Гиз поджидал герцога Анжуйского в бывших покоях Маргариты Наваррской, где некогда Беарнец и де Муи шепотом, на ухо друг другу, разрабатывали планы бегства. Осторожный Генрих Наваррский знал, что в Лувре почти каждое помещение устроено с расчетом на то, чтобы все разговоры в нем, даже ведущиеся вполголоса, мог бы подслушать тот, кого это интересовало. Герцог Анжуйский также не пребывал в неведении относительно такого немаловажного обстоятельства, но, очарованный простодушием и ласковым обращением короля, либо не придал ему должного значения, либо просто забыл о нем.
Генрих III, как мы уже сказали, занял свой наблюдательный пост в ту самую минуту, когда его брат вошел в комнату; таким образом, ни одно слово из беседы двух принцев не могло ускользнуть от королевских ушей.
— Ну как, монсеньор? — с живостью спросил герцог де Гиз.
— Все хорошо, герцог, заседание состоялось.
— Вы были очень бледны, монсеньор.
— Это бросалось в глаза? — обеспокоился герцог Анжуйский.
— Мне бросилось, монсеньор.
— А король ничего не заметил?
— Ничего, по крайней мере мне так кажется. Его величество задержал ваше высочество у себя?
— Как вы видели, герцог.
— Он, конечно, хотел поговорить с вами о моем предложении?
— Да, сударь.
Наступило неловкое молчание, смысл которого хорошо понял король, не упускавший ничего.
— И что же сказал его величество, монсеньор? — спросил герцог де Гиз.
— Сама идея королю понравилась, однако чем более гигантский размах она грозит принять, тем более ему кажется опасным ставить во главе всего дела такого человека, как вы.
— Тогда мы близки к поражению.
— Боюсь, что так, любезный герцог, и Лигу, по-моему, могут распустить.
— Вот дьявольщина! — огорчился герцог де Гиз. — Это значит умереть, не родившись; кончить, не начав.
— Оба они завзятые остряки, что тот, что другой, — раздался над самым ухом Генриха, склонившегося у своего слухового отверстия, чей-то тихий и ехидный голос.
[186] …так же отчетливо, как Дионисий из своего тайника … — Имеется в виду так называемое «Дионисиево ухо» — особым образом устроенный тайник, где тиран Дионисий Старший подслушивал разговоры своих пленников. Тайник получил свое название оттого, что был сделан в форме уха.