Карл, от которого ничто не ускользало, увидел ее слезы, услышал ее вздох и незаметно сделал Маргарите знак головой.
Благодаря этому едва заметному знаку лицо несчастной королевы Наваррской прояснилось — Генрих ничего не успел, а быть может, и не захотел сказать ей.
Она боялась за мужа и трепетала за возлюбленного.
За себя она нисколько не опасалась: она слишком хорошо знала Ла Моля и была уверена, что может на него положиться.
— Ну как вы себя чувствуете, мой милый сын? — спросила Екатерина.
— Лучше, матушка, лучше.
— А что говорят ваши врачи?
— Мои врачи? О, это великие ученые! — разразившись хохотом, сказал Карл, — По правде говоря, я получаю величайшее удовольствие, когда слушаю, как они обсуждают мою болезнь. Кормилица! Дай мне попить.
Кормилица принесла Карлу чашку с обычным его питьем.
— Что же они дают вам принимать, сын мой?
— Ах, сударыня, да кто же знает, что они там стряпают? — ответил король и с жадностью проглотил питье.
— Было бы превосходно, — заговорил Франсуа, — если бы брат мог встать и выйти на солнце; охота, которую он так любит, подействовала бы на него как нельзя лучше.
— Да, — подтвердил Карл с усмешкой, разгадать значение которой герцог был бессилен, — только в последний раз она подействовала на меня как нельзя хуже.
Карл произнес эти слова таким странным тоном, что разговор, в котором не принимали участия присутствующие, на этом оборвался. Карл чуть кивнул головой. Придворные поняли, что прием окончен, и вышли один за другим.
Герцог Алансонский сделал движение, чтобы подойти к брату, но какое-то непонятное чувство остановило его. Он поклонился и вышел.
Маргарита схватила исхудавшую руку, которую протягивал ей брат, стиснула ее, поцеловала и тоже ушла.
— Милая Марго! — прошептал Карл.
Одна Екатерина продолжала сидеть у изголовья. Оставшись с ней наедине, Карл отодвинулся к проходу между стеной и кроватью с тем чувством ужаса, которое заставляет нас отступить перед змеей.
У Карла, которому многое объяснили признания Рене и, быть может, еще больше размышления в тишине, не осталось даже такого счастья, как сомнение.
Он отлично знал, отчего он умирает.
И потому, когда Екатерина подошла к его постели и протянула ему руку, такую же холодную, как ее взгляд, он вздрогнул от страха.
— Вы остаетесь, матушка? — спросил он.
— Да, сын мой, — ответила Екатерина, — мне надо поговорить с вами о важных вещах.
— Говорите, — сказал Карл, отодвигаясь еще дальше.
— Государь! — заговорила королева. — Вы утверждали сейчас, что ваши врачи — великие ученые…
— Я и сейчас это утверждаю.
— Но что же они делают с тех пор, как вы заболели?
— По правде говоря, ничего… Но если бы вы слышали, что они говорили… Честное слово, стоит заболеть ради того, чтобы послушать их лекции.
— В таком случае, сын мой, вы позволите мне сказать вам одну вещь?
— Ну конечно! Говорите, матушка.