«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пржевальский подошел к озеру, постоял немного на свежем ветру и, зябко передернув плечами, вернулся в дом.

ДОРОГА ВТОРАЯ,

А Петербург все такой же. По-прежнему на Невский выкатываются лихие и степенные экипажи, неспешно фланируют разодетые люди, январское солнце сверкает в бесчисленных стеклах витрин. Как быстро отвык он видеть все это и как легко пришло ощущение, что никуда отсюда не уезжал…

Да только ненадолго такое чувство: скоро опять потянет из города неодолимая сила. И до чего же хорошо отдаваться во власть ее, заранее предвкушая простые радости жизни среди природы…

Два с лишним месяца Пржевальский безвылазно работал над отчетом о путешествии и в марте сделал сообщение в Географическом обществе. Он рассказал обо всем, что удалось ему узнать и увидеть: о геологическом строении Уссурийского края, о его природных богатствах, об изобилии птиц и зверей, об удивительном соседстве растений юга и севера и, конечно, о трудной жизни и бедности русских переселенцев.

Он говорил, что большая часть их не имеет куска хлеба насущного, что многие вынуждены примешивать к пище семена различных сорных трав и, случается, даже глину. Он говорил о том, как потрясли его дети казаков — грустные, вялые, неигривые дети… Все это он видел своими глазами.

Но Пржевальский не просто описывал, он объяснял, почему у первых переселенцев сложилась такая жизнь: в корне ошибочным со стороны правительства было само отношение к заселению Уссурийского края. Именно оно и «довело население до того безвыходного положения, в котором оно находится ныне». Так и сказал.

Ведь как же у нас делается — спешно, не успев все обдумать и взвесить, без желания трезво оценить настоящее и без попытки предвосхитить хотя бы ближайшее будущее… Переселение, по сути дела, осуществлялось насильственно. Якобы по жребию, а по сути насильственно. Забайкальские казаки тянули жребий: богатые, бедные — все, да только богатый, вытащив «дорогу», разве оставит свой хутор? Он нанимал бедняка и посылал вместо себя. А тот, прибыв на место и не имея за душой ничего к обзаведению хозяйством, был обречен на голодную жизнь.

Пржевальского внимательно слушали. Но ему не верили. Раздавались голоса, обвиняющие его в клевете. Горькую правду проще выдать за ложь, чем поверить в нее.

Николай Михайлович удручен, но не теряет уверенности. В Географическом обществе его научные изыскания оценены по самому высокому счету. Он доказал свое право и умение работать самостоятельно. Теперь он может рассчитывать на помощь общества в организации экспедиции в Центральную Азию.

При поддержке Семенова Географическое общество стало хлопотать об ассигновании путешествия молодого исследователя Уссурийского края в Центральную Азию. Гам Пржевальский готов был на все, лишь бы добиться осуществления плана — подать в отставку и навсегда отказаться от военной карьеры, если бы начальство стало возражать против такой экспедиции. Наконец он готов был вложить и свои деньги в ее организацию.

В отставку идти не понадобилось. Наоборот, военное министерство назначило средства для экспедиции, Географическое общество и Ботанический сад добавили, что смогли, и Пржевальский понял: сейчас он близок к заветной цели как никогда прежде. Еще не вполне веря себе, пишет в дневнике: «Я получил назначение совершить экспедицию в Северный Китай, в те застойные владения Небесной империи, о которых мы имеем неполные и отрывочные сведения, почерпнутые из китайских книг, из описаний знаменитого путешественника XIII века Марко Поло, или, наконец, от тех немногих миссионеров, которым кое-когда и кое-где удавалось проникать в эти страны».

О тех краях, куда он стремился, действительно было известно очень немногое. Да и эти сведения, отрывочные, поверхностные, не могли дать более-менее полной картины громадного пространства от гор Сибири на севере и до Гималаев на юге. Об этой области Центральной Азии было известно так же мало, как о Центральной Африке, где едва не осталась навсегда экспедиция отважного Ливингстона, и как о Центральной Австралии, в пустыне которой погибли Роберт Берк и его товарищи.

Русские бывали в этих местах. Брат Александра Невского Константин, посланный отцом своим — великим князем Владимирским Ярославом Всеволодовичем, добрался в 1243 году до Каракорума — столицы монгольского великого хана. Побывал здесь и сам Ярослав, и братья его — Александр и Андрей, В глубине диких степей лежала столица…

Позже сюда пришел Плано Карпини — папский посол, еще позже, в XIV веке, в Тибет пробрался францисканский монах Одорико из Порденоне, побывавший в Лхасе — столице Тибета. Однако Одорико оставил после себя такую живописную смесь были и вымысла, что и все им описанное многие исследователи оценили как не вполне вероятное.

После францисканца ни один европеец не мог проникнуть в Тибет в течение трехсот лет, пока это не сделал иезуит Антоний Андрада. В 1624 году он вышел из Индии, преодолел Гималаи, дошел до истоков Инда и добрался до Кукупора. О своем путешествии Андрада издал в Лиссабоне книгу. Но самое ценное из того, что было известно о Тибете, добыл монах Орацио делла Пенна. Он прожил в Лхасе четверть века, основал в ней католическую миссию — за тем и прибыл, овладел языком тибетцев и изучил их жизнь и обычаи.

Это было в начале XVIII века, а в XIX веке в Тибет стали пробираться и англичане — Томас Маннинг, чуть раньше и Джордж Богль. Но лишь самые поверхностные, случайные сведения добыли они. Вот почему Пржевальский всей душой стремился в те земли, для европейцев загадочные и недоступные уже столько времени.

В начале сентября 1870 года Пржевальский вместе с молодым своим товарищем, бывшим учеником его в Варшавском училище, а теперь подпоручиком Михаилом Александровичем Пыльцовым выехал в Иркутск из Москвы.

В это же время из Кронштадта выходит корвет «Витязь», взявший курс к берегам Новой Гвинеи. На его борту находится молодой человек — ему всего двадцать три— темноволосый, курчавый, с умным взглядом глубоких выразительных глаз. Миклухо-Маклай, как и Пржевальский, на пороге осуществления давней мечты. В разные стороны повели их дороги, а к цели одной.

Никто из них не ведал, что встретит в пути, но оба были готовы к любому повороту судьбы. Трудностей, неожиданных, которые и предусмотреть невозможно, у каждого было достаточно — преодолевать их приходилось едва ли не на каждом шагу. Возможно, Миклухо-Маклаю временами пришлось тяжелее — он был один и мог рассчитывать лишь на себя самого, но на дороге Пржевальского часто случались минуты смертельной опасности, когда и сам он не мог ничего предпринять.

…В тот день из-за гор наползли внезапные тучи и разразился ужасный ливень. Из всех ущелий и прямо с отвесных скал хлынули потоки воды, превратившиеся на дне ущелья — как раз там, где путешественники разбили палатку, — в бурный селевой поток. Он несся, выворачивая и увлекая за собой огромные камни, сотрясая землю и заполняя ущелье грохотом. Лес, только что стоявший по краю ущелья, мгновенно исчез, как будто его и не было, и только в разных местах грязевого потока виднелись вырванные с корнем деревья. Большинство же из них камни перетерли в щепу.

Пржевальский, глядя на стремительно несущийся поток, думал о том, что вот пройдет еще несколько минут, грязевая лава слижет их лагерь. Коллекции, собранные пеной стольких усилий, лишений, должны будут погибнуть… Положение таково, что если ливень не прекратится, то и сами люди окажутся в смертельной опасности, Еще до конца не веря в возможность такого исхода, люди стояли, с отчаянием ощущая свое бессилие… Всего несколько метров отделяло ревущий поток от палатки…

Спас их случай. Перед палаткой нагромоздилась груда камней, образовав довольно прочную стену, которая и отвела опасность. Но только к вечеру дождь ослабел, поток скоро иссяк, ручьи, сбежавшие с гор, тут же растворились в сыпучих песках. Оглядывая уютное, еще недавно зеленое ущелье, путники не узнавали его…

Где-то в начале ноября, преодолев на почтовых пространства Сибири, Пржевальский с Пыльцовым прибыли в Кяхту. Отсюда путь лежал в Пекин, где их ждал русский посланник, генерал-майор Александр Егорович Влангали. Вез него, без его советов, помощи в путешествии не обойтись, и прежде всего нужно получить в китайском правительстве паспорт — разрешение на поездку во внутренние области Небесной империи.

Только получив паспорт, они двинулись в путь. Позже, предъявляя паспорт тибетским властям, Пржевальский заверил их: «Самовольно мы никогда не пошли бы в Тибет», не имея на это «дозволения китайского государя».

А в Кяхте они сразу почувствовали, что погрузились в чужую, незнакомую жизнь. Вереницы верблюдов на улицах города, непривычная речь. Здесь с внезапной ясностью Пржевальский вдруг осознал: теперь он надолго расстается с родиной и всем дорогим для него. И только одно окрыляло: путешествие, которого он столько ждал и о котором столько мечтал, уже началось!

И вот караван из восьми верблюдов тронулся в путь. Один из них был впряжен в китайскую телегу на двух колесах, на которой покоился низкий квадратный ящик, служивший дорожным экипажем Пржевальскому и Пыльцову. Сидеть в нем не позволяли размеры, можно было только лежать, да и то скрючившись, поэтому путешественники залезали в свой ящик на ночь, а большую часть дороги шли пешком.

Где-то через неделю пути на берегу Толы перед ними открылась Урга[1] — столица Монголии. Войлочные юрты и глиняные фанзы, в беспорядке разбросанные вдоль реки, зубчатые стены храма, сверкающие золотом купола кумирен.

Собственно говоря, Ургой этот город прозвали русские — от слова «урго» — дворец, у монголов же он назывался Богдо-курень — священное стойбище. Город был наполнен слухами о восстании дунган — народа, говорящего по-китайски, но исповедающего мусульманскую религию. Восстание охватило уже громадную территорию и подкатилось к главному монгольскому городу.

А Пржевальский с Пыльцевым шли, ничего толком об том не ведая… Впрочем, вряд ли бы удалось врасплох их застать: под рукой у Николая Михайловича всегда был скорострельный и дальнобойный штуцер, незадолго до отъезда из Петербурга заказанный у знаменитого лондонского оружейных дел мастера Ланкастера. Бешеные деньги пришлось отдать, да штуцер и стоил того.

[1] Ныне Улан-Батор.