«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот тут-то он и узнает об отзыве Семенова на его «Обозрение», Семенов обещает Пржевальскому рекомендательные письма, другую поддержку, без которой в дальних краях вряд ли ему обойтись, только денег на экспедицию не обещает и просит понять, почему. По той же причине: надо сперва доказать, что он может организовать и провести экспедицию.

И еще одну, очень для него важную новость узнает горячий, нетерпеливый Пржевальский: за работу по Приамурскому краю его избирают в действительные члены Географического общества. В то самое общество путешественников, оказаться в котором он давно втайне мечтал.

Он снова подает рапорт по инстанции с просьбой перевести на службу в Сибирь, ждет в нетерпении, то сомневаясь, то вновь оживая надеждой, и уже почти не верит себе, читая приказ: «Штабс-капитан Пржевальский Н. М. причислен к Генеральному штабу с назначением для занятий в Восточно-Сибирский военный округ…»

Вот как будто бы и начинается то, к чему он столько готовился… Впрочем, как посмотреть: возможно, все это началось значительно раньше.

Долго, однако, не был он в Петербурге. Пржевальский хорошо знал и любил Москву, но город на Неве был ему все же ближе. Не было в нем вот той иногда ошеломляющей разницы с городами Европы, которую непременно ощущаешь в Москве. Но зато самобытна она и хороша…

А в Петербурге он впервые увидел Семенова-Тяп-Шанского. Сначала не слишком уверенно, но по мере рассказа загораясь и увлекаясь, Пржевальский изложил ему свой план экспедиции в Центральную Азию, Семенов молча кивал, внимательно слушая, согласился — да, Россия должна закрепить свои научные успехи, достигнутые в первых экспедициях в районы Центральной Азии. Сначала закрепить, а потом и расширить сферу исследований. Англичане давно уже рвутся в Центральную Азию, с другой стороны, подобные попытки предпринимали и немцы, а нам сам бог велел — у пас-то, считай, под боком она. Нельзя допустить, чтобы пас опередил кто-нибудь.

Семенов, прощаясь, пожелал удачи в уссурийской экспедиции, если, разумеется, Пржевальский сумеет ее снарядить. Уже потом как-то сказал про него: «Из талантливого молодого человека может выйти замечательный путешественник». Кажется, Пржевальский так и не узнал никогда, какое впечатление он произвел тогда на Семенова.

Захолустный деревянный Иркутск обескуражил Пржевальского. Так и написал о нем позже: «Иркутск — гадость ужасная…», но начальником Восточно-Сибирского округа здесь был генерал Б. К. Кукель, к которому в кармане Пржевальского лежало рекомендательное письмо от Семенова. И что, пожалуй, не менее важно, Кукель занимал еще пост председателя Сибирского отдела Русского географического общества.

Пржевальский верил, что ему удастся убедить генерала в необходимости экспедиции по Уссурийскому краю, а уж все остальное будет зависеть от него самого.

Генерал встретил штабс-капитана приветливо. Расспрашивал о Петербурге, лежащем будто за тридевять земель от Иркутска, о новостях в Географическом обществе и о Семенове тоже расспрашивал. Кукель обещает на два года отправить его в экспедицию.

Пржевальский счастлив в преддверии первой своей экспедиции. Целый месяц он копается в местной библиотеке Географического общества, приводя ее в порядок по просьбе Кукеля, а заодно и пополняя знания о природе Уссурийского края. Одновременно он снаряжает будущую спою экспедицию и ищет спутника, готового разделить с и нм тяготы странствий.

Он выбрал мальчика, сына ссыльной, шестнадцатилетнего Колю Ягунова, усердного и серьезного не по годам. Коля был неплохо знаком с топографией и через некоторое время вполне добротно стал препарировать. Он быстро привязался к Николаю Михайловичу, и Пржевальский платил ему тем же.

Ну вот теперь, кажется, все и готово: компас, маршрутные карты, термометры, ружья да четыре пуда дроби для них — в дороге придется самим кормить себя. Можно трогаться в путь.

За три дня до отъезда Пржевальский торопливо, волнуясь, пишет письмо другу Фатееву: «На меня выпала завидная доля и трудная обязанность — исследовать местности, в большей части которых еще не ступала нога образованного европейца. Тем более что это будет первое мое заявление о себе ученому миру, следовательно, нужно поработать усердно».

Что уж там говорить… Ничего волей случая не выпадало ему. Сам всего добивался. Сам отыскал свою звезду и поверил в нее. Свет ее отныне будет освещать его путь.

В конце мая 1867 года началась первая большая дорога. Вместе с Ягуповым и Николаевым добрался на почтовых он до Байкала, переправился на пароходе на другой берег, пересек все Забайкалье и в Сретенске, городишке, рассыпавшем свои дома по берегу Шилки, вновь пересел на пароход, идущий к Амуру.

И вот он стоит, оперевшись руками о поручни и слушая, как колеса звонко шлепают плицами по воде. Медленно отплывает, растворяется за кормой Сретенск, и с каждой минутой, кажется, приближается цель…

Да только не прошел пароход и ста верст, как напоролся на камни и получил большую пробоину. Пржевальский, в нетерпении ожидавший минуты, когда увидит Амур, берет лодку и, прихватив с парохода одного пассажира, на веслах пускается вниз по реке.

Его зоркий охотничий взор изучает гористые мрачные берега, зажавшие реку в теснине, внезапно открывающиеся небольшие луга, горные пади. Изобилие птицы пробуждает охотничий пыл, и он, ив в силах побороть искушение, то и дело заставляет повернуть лодку к берегу. Кулики, утки, черные аисты становятся его первой добычей… Эти несколько дней пути по быстрой Шилке для Случайного попутчика, которому неведома была охотничья страсть, превращаются в пытку.

В селе Хабаровке Пржевальский покупает большую лодку, нанимает гребцов-казаков и отправляется вверх по Уссури ровно через месяц после того, как лихая почтовая тройка вынесла его из Иркутска.

С жадной поспешностью ведет он свои наблюдения, на ночевках при неровном свете костра, положив дневник на колени, покрывает его страницы первыми записями.

Леса — дикие, буйные — как непохожи они на родные леса Смоленщины… Грецкий орех здесь соседствует с пихтой, виноградная лоза вьется по могучим стволам кедров, пробковое дерево можно увидеть рядом с елью и кленом, а пальмовидный диморфант — возле липы. Где еще можно увидеть такое поразительное сожительство растений юга и севера… Где еще можно встретить владыку тайги — медведя, принюхивающегося к следу только-только прошедшего тигра — владыки джунглей…

Торжественное величие видит молодой путешественник в скалистых горах, покрытых девственными зарослями, в лесных исполинах, вознесших свои кроны над всеми остальными деревьями. И нет для пего ничего приятнее, чем слушать голоса вольных птиц, раздающиеся под пологом дремучего леса, чем слышать шорох листвы, тронутой набежавшим порывом ветра…

Все дальше и дальше Пржевальский ведет своих спутников вверх по быстрой Уссури. За двадцать три дня прошли они около пятисот верст до станицы Буссе, где в Уссури вливается река Сунгача. Горы теперь остались далеко позади, не в силах сдержать бег свободной реки, и они выливается на широкую, кажется, бескрайнюю равнину, покрытую множеством больших и малых озер.

Пусто здесь, чуть в стороне от Буссе. Лоскута земли но найти, чтобы основать поселение. Лишь четыре российских пограничных поста, где живет всего по нескольку казаков. От двадцати до тридцати верст разделяют эти посты. Унылое, однообразное безлюдье открылось, взорам пришельцев… И если и было что-то, могущее порадовать взгляд, то это розовое покрывало нелюмбии — ближайшей родственницы гвианской виктории, щедро разбросанное по озерам и заливам Сунгачи. Ее огромные круглые листья местами сплошь закрывали воду, а крупные цветы поднимались над сочной и яркой зеленью на толстых стеблях.

Множество необычайных впечатлений захлестнуло Пржевальского…

Потом озеро Ханка, дающее исток Сунгаче, вытянутое эллипсом с юга на север и лежащее между далекими горами в синеющей дымке и болотами, подступающими вплотную к его берегам с другой стороны. Быстро пополняется гербарий в этих местах. Лгунов спеша препарирует птиц одну за другой, по самое удивительное — это мир, который скрывается в Ханке и о котором почти ничего не известно.

Поразительное разнообразие рыб обитает в здешних водах — тридцать три вида насчитал путешественник: окуневые, лососевые, карповые, щуки, сомовые, угревые палимы и осетровые. Самая крупная из них — калуга, нередко доходящая в весе до тридцати пудов, а старожилы уверяли, что им попадалась калуга и в пятьдесят пудов. Одной черной икры в такой рыбине находят до четырех пудов и, поскольку готовить к хранению не умеют, чаще выбрасывают. А на другом берегу Ханки — удивлялся Пржевальский — на посту Камень-Рыболов эту же икру, только в жестянках, доставленную из Москвы, по два рубля за фунт продают. Воистину не ведает правая рука, что делает левая…

Хорошо жилось им на Ханке. Но не одной рыбной ловлей, охотой, набивкой чучел и сбором гербария занимался Пржевальский в этом краю. Памятуя наказ генерала, он изучает условия жизни отважных русских поселенцев, основавших деревни Турий Рог, Троицкое и Астраханку, что раскинулись по западному берегу озера, описывает их быт, принесенный простыми людьми из далекой России. Все родимые привычки, приметы, поверья вместе с нехитрым своим скарбом привезли сюда русские люди.

Небогаты, хотя и трудолюбивы они. Однако и за короткий срок сумели обзавестись всем необходимым в хозяйстве. И еще бы больше имели, если бы не два наглых торговца, обирающих поселенцев, продавая им товары по самым безобразным ценам, как записал Пржевальский в своем дневнике. Возле труженика всегда найдут себе место и обоснуются прилипалы и приживалы, а как же иначе… Дома так, значит, и здесь тоже.