«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ясно было: истоки находятся на Тибетском нагорье, а дальше, сбегая с него, Хуанхэ несется среди отвесных стен в высоких горах, расположенных грядами между равнинами Цайдама на севере, Тибетским нагорьем на юге и озером Кукунор на северо-востоке. Выходит, к истокам можно идти по-разному: из Цайдама если — на юг, с берегов Кукунора — на юго-запад. Какой из этих путей сподручнее выбрать… Был бы хороший проводник, не пришлось бы биться над решением такого вопроса.

Синин стоял ближе всего к Кукунору, и Пржевальский выбирает путь от него. Напрямик через несколько горных хребтов.

Они шли по альпийским лугам, поразительно ровным, среди которых внезапно разверзались глубокие пропасти — настолько глубокие, что и к краю-то их подойти было страшно. Воды Желтой реки пробивали путь через юры, рассекали ущелья, вымывали глубокое русло в предгорных долинах, покрытых лессом. Обрывы в ее берегах открывались причудливыми, созданными водой, ветром, солнцем и осыпями сооружениями в виде ровных отвесных стен, башен, пирамид, горизонтальных площадок, при взгляде на которые нельзя было не поразиться неиссякаемой природной фантазии.

Берега мелких речушек, разбегающихся в разные стороны и вновь встречающихся в сильном потоке Желтой реки, поросли густыми зарослями акации, шиповника, барбариса, смородины, рябины, кизила, а выше, в горах, росли темно-зеленые ели, разлапистый древовидный можжевельник.

Здесь, в горной стране, примыкающей к неведомым верховьям Желтой реки, хорошо пополнился гербарий. Нашлись и новые виды растений — тополь Пржевальского, поползень Эклона.

Поднявшись в горы повыше, путешественники вступили во владения кочевого народа кара-тангутов. Сюда, конечно, уже добрались гонцы из Синина, и люди, и без того-то угрюмые и отнюдь не приветливые, встретили пришельцев и вовсе враждебно. Едва только отряд появился у границ их владений, как неподалеку возник воинственного вида всадник и прокричал, что в самые ближайшие дни чужеземцев всех перебьют. Далее экспедиция продвигалась уже как военный отряд.

А потом как-то само собой случилось, отношения с местным угрюмым народом сложились мирными. Каратангуты, суровые и неулыбчивые, приезжали в лагерь, привозили на продажу масло, пригоняли баранов. Присматриваясь к ним, Пржевальский наблюдал их нравы, образ жизни, обычаи.

Странный народ… Умерших близких своих они не сжигают и не закапывают, а оставляют в добычу диким зверям и птицам. Сжигают только умерших лам.

Отряд двигался дальше, и вскоре путь ему преградила глубокая пропасть, на дне которой струился один из больших притоков Желтой реки. Здесь в тени старых высоченных тополей, подле ключа с чистой, прозрачной водой путешественники поставили лагерь. Погода держалась теплая, будто бы лето уже наступило, и под сенью зеленого леса, наполненного щебетом мелких птиц и токованием фазанов, впервые за долгое время путники испытали благодатное чувство покоя. Человеку, в сущности, ведь очень немного надо…

Отсюда Пржевальский выслал на разведку разъезд на поиски подходов к Желтой реке и переправы. Через четверо суток казаки вернулись, но без добрых вестей: всюду путь преграждают глубокие ущелья и высокие горы. К тому же нигде не найти корма животным. Каравану по тем местам не пройти.

Пржевальский отправился сам разведывать дорогу к устью Чурмына. Может быть, где-то там удастся найти переправу… Но тоже безрезультатно…

Все же перешли поближе к Хуанхэ и еще четверо суток искали возможности переправиться на другой берег. Тщетно… Быстрое течение, изобилие громадных камней в русле реки заставляли отказаться от мысли о переправе. Леса теперь поблизости не было, так что и плот построить они не могли. Путь далее был отрезан.

Он возвращается, но верит, что вернется сюда. Попытка не пытка. То, что не удалось сделать однажды, не заказано сделать в другой раз. Он достигнет верховьев Желтой реки с другой стороны — из Цайдама, проложив дорогу по нагорьям Тибета. Это не отступление. Это временное изменение плана.

Он решает все наступающее лето посвятить исследованиям восточной части Наньшаня и озера Кукунор. Там тоже много работы.

Экспедиция возвращается по местам, знакомым Пржевальскому, — через пустыни южного Алашаня, через горы, которые он проходил, через Дунюаньин, Старый князь давно умер, а его сыновья, унаследовав власть, стали совершенно иными людьми — «выжигами и проходимцами самой первой руки», настоящими самодурами-деспотами, единственная цель жизни которых — любой ценой вытянуть из подданных все, что возможно.

После Алашаня они шли средней Гоби — местами, открытыми и снятыми на карту за семь лет до того. Взгляд его по-прежнему зорок, внимателен. Описания встреченных новых растений и животных ярки и точны. Здесь, в Гоби, удается добыть два экземпляра великолепных аргали — горных баранов, оказавшихся новым видом.

Путешественники прошли невысокие горы Хурху, потом пустыню в четверть тысячи верст, заменили в пути палатку на юрту — нагрянули первые осенние холода и ступили на караванный путь, ведущий к Урге.

И вот, взойдя на последний холм, они видят перед собой широкую долину спокойной Толы и на фоне еще чистого, только что упавшего снега большой город с торчащими куполами кумирен, с зубчатыми стенами высокого храма и с бесконечным количеством глиняных фанз и войлочных юрт. Это Урга.

Словно иной мир лежал перед ними. Мир, где все знакомо, где можно услышать русскую речь, увидеть лица — теперь как будто бы не просто знакомые, а, можно сказать, родные… Вот уж и виднеется вдали светлое двухэтажное здание русского консульства — ближе, ближе оно… Вот они, усталые, грязные, оборванные, проходят через ворота консульства и такое чувство испытывают, будто за воротами родина, родная земля. Не думается как-то в этот момент, что до своей земли еще идти да идти…

Их радушно встречают, не знают, куда посадить на радостях — ведь считали погибшими всех, приятно терзают расспросами, суют долгожданные письма, которые они тут же, говоря что-то и улыбаясь, нетерпеливо вскрывают, жадно читают…

Потом чистая, теплая комната с деревянным вымытым полом, кажущаяся сказочным чудом после грязной и вонючей войлочной юрты, чистое белье и платье, еда — яство богов.

Право же, этим мужчинам, за девятнадцать месяцев преодолевшим множество гор и пустынь, все окружающее кажется сном…

Везде на их дальней дороге уже по родной земле, от Кяхты — в Верном (Алма-Ате), в Семипалатинске, в Оренбурге незнакомые люди выходили встречать, оглушали приветственными криками, рукоплесканиями, вручали бесчисленные телеграммы, поздравляющие с успешным окончанием путешествия. Оказывается, вся России переживала за них…

Морозным днем в первых числах января Пржевальский уже в Петербурге. На вокзале его встречают академики, журналисты, писатели, Семенов-Тян-Шанский. ставший вице-президентом Географического общества множество людей, следивших за судьбой исчезнувшей и внезапно появившейся экспедиции.

Его везут сразу в зал, где устраивается пышная, торжественная встреча, и снова поздравления, поздравления… «Все русское общество с напряженным вниманием следило за вашим шествием по среднеазиатским пустыням…» — говорит, обращаясь к нему, Семенов.

Успех экспедиции был признан огромным. Более четырех тысяч километров пройдены по неизведанным мес там и положены на карту, открыты новые горные хребты, новые виды и животных, и растений, собраны богатейшие зоологическая и ботаническая коллекции, впервые объяснено происхождение постоянных бурь, заметающих нагорья Тибета и Гоби, подробно описан ландшафт мест, где прошла экспедиция.

Чего же еще желать? Больше в таких условиях не смог бы сделать ни один человек. Странно, что поняли его современники, обычно-то полное признание и слава приходят значительно позже…

Награды посыпались одна за другой, и Николай Михайлович едва успевал принимать. Во-первых, сам он и иге участники экспедиции получили ордена. Потом его набрали почетным доктором зоологии Московского университета, почетным членом Русского географического общества. Различные европейские географические общества также избрали его своим почетным членом, а Британское общество присудило золотую медаль. В обращении этого общества говорилось о том, что достижения русского путешественника превосходят труды всех других исследователей со времен Марко Поло. Да так ведь и было.

Всякие торжества, чествования, званые обеды несказанно тяготили Пржевальского. Всевозможные издания просили написать автобиографию, просили разрешения сделать портреты, он отбивался, сердился: «Я имею так много неотлагательных работ, что заниматься жизнеописанием пет времени да и желания». Узнав о решении Петербургской городской думы повесить в зале заседаний его портрет, на что отпускалось полторы тысячи рублей, гут же отказался от этой чести и попросил употребить деньги на более полезное дело.

Долго оставаться в Петербурге он не мог — в городе дышалось плохо, начинались несносные головные боли, кашель, да и сами городские степы давили его. К тому же совершенно нетерпимы сделались люди — навязывались в знакомство, зазывали на парадные обеды, одолевали бесконечными просьбами хлопотать за кого то, кого он и не знал никогда. Ну разве можно что-то путное сделать при таком-то вокруг коловращении…