«И вновь я возвращаюсь…»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Как раз в эти месяцы из Китая вернулся венгерский путешественник граф Сечени, который сообщил, что, судя по всему, экспедиция Пржевальского находится в чрезвычайно трудных условиях. В газетах появились материалы, уже сдобренные солидной дозой фантазии, рассказывающие о том, что все спутники Пржевальского, не вынеся тягот пути, разбежались, что он ограблен и брошен на произвол судьбы в пустынях Тибета и если он еще не убит, то все равно скоро погибнет.

Петербургские газеты подхлестнули волну, и одна из них, «Голос», сообщила своим читателям, будто Пржевальский томится в плену. Патриотические чувства, однако, одержали верх над другими, и тот же «Голос» требует организовать поиски исчезнувшей экспедиции: «Ливингстона искали, Пайера искали, Норденшельда искали, а Пржевальского никто искать и не думает».

Как эхо, откликнулся «Исторический вестник»: «Мы с прискорбием узнали, что с Пржевальским случилось что-то недоброе… Стоило бы, однако, позаботиться о его судьбе».

Петербург, уже привыкший к триумфальным возвращениям Пржевальского, теперь всполошился. Никто ничего толком не знал, но в гибели путешественника мало кто сомневался. Говорили о его безвременной кончине, о том, как много еще сумел бы сделать, о том, что, будь у него надлежащие силы — усиленный казачий конвой и будь снаряжение лучше, никакой бы беды не случилось.

Всегда-то вот так: сначала вроде бы все хорошо, как будто человек и должен пробиваться и мучиться, делать что-то нужное не столько ему самому, сколько остальным, а потом, когда его уже нет, всем вдруг становится ясно, какой замечательный был человек и как в жизни трудно ему приходилось…

А он в это время был жив и даже здоров и вместе со всеми товарищами дружно шел через горы и пустыни Тибета в Цайдам. Откуда ему было знать, что дома и за границей его считают погибшим? Караван продвигался быстро — Пржевальский торопился в теплые равнины Цайдама, понимая, что и людям и животным нужно хорошо отдохнуть. Провизия давно была на исходе, и если что и подкармливало их, так это охота. Неизвестно, что и ели, если бы не удавалось настрелять горных куропаток уларов.

Еще один новый год — 1880-й был встречен в дороге, и горах. Снова приходят тоскливые мысли о доме, о матушке, так его и не дождавшейся, о полной неясности, застилающей путь впереди. Такое безрадостное возвращение…

Неподалеку от хребта Марко Поло в бесплодных холмах предгорья их встретила жестокая снежная буря. Мороз за двадцать градусов, жуткий пронизывающий ветер, заметающий снегом палатку и юрту до самого верха. Люди давно уже экономили пищу, а лошадей и верблюдов и вовсе кормить было нечем на этой земле. Хронометры, которые Николай Михайлович по обыкновению заворачивал и лисий мех, чтобы уберечь от мороза, и клал на ночь под голову, охлаждались настолько, что их было трудно в руках удержать. У Пржевальского стыли пальцы, когда он часы заводил. Слабый огонь костра из-за недостатка топлива почти не давал тепла, и люди, прижимаясь друг к другу, старались хоть как-то согреться.

Потом последняя горная стена, закрывающая дорогу в Цайдам, еще один каменистый крутой перевал… Обессиленные верблюды не могли подниматься, их приходилось развьючивать и весь груз тащить на себе, а животных, опутав веревками, тоже вытаскивать наверх. И если бы все это делалось с сознанием достигнутой цели, что лишения эти последние усилия после победы, все было бы легче тогда…

Но и в те трудные морозные дни Пржевальский ведет наблюдения. Пережидая бурю и дрожа от холода, он доискивается причин, вызывающих ее возникновение.

Трудности, однако, рано или поздно кончаются. И эти кончились тоже. Горы Тибета, леденящие тело и душу бури уже позади. Ближе и ближе желанный Цайдам…

Караван спустился в долину, полого идущую вниз, к равнине Цайдама, и шел теперь по высокому обрывистому берегу реки. Еще через день путники увидели впереди равнину, к которой стремились, словно бы задернутую полупрозрачным занавесом.

Оглянувшись назад, на горы, где они пережили столько лишений и через которые все-таки сумели пробиться, Пржевальский увидел суровые вершины, местами покрытые шапками вечных снегов, а местами задрапированные тяжелыми тучами. Скорее всего и сейчас там свирепо ревели бури…

А здесь едва ли не с каждым шагом становилось теплее. Солнце все щедрее пригревало землю, и в полдень даже в тени термометр показывал девять градусов. Чаще стали попадаться кусты хармыка и тамариска, пролетел первый чибис…

Оставив позади Южно-Кукунорский хребет и еще один, не столь уж высокий, они вышли к берегам самого Кукунора. Вспомнилось сразу первое посещение озера семь лет назад, когда удалось нанести на карту его северный и западный берега, удачливая охота в этих краях… И стоянку свою разбили как раз на том месте, где уже стояли тогда…

Зоркий Иринчинов походил, походил вокруг, к чему-то приглядываясь, потом наклонился и со смехом показал Николаю Михайловичу сбитые каблуки от казачьих сапог. Еще и припомнил — узнал Иринчинов работу, кому именно подбивал сапоги. Пустая находка, а все-таки что-то свое нашли в чужой совершенно земле, свой след…

На этот раз Пржевальский обстоятельней изучает озеро, кладет на карту южный берег, дает подробное описание, объясняет причины обмеления и засолонения, исследует животный и растительный мир в окрестностях, а также и рыб в водах его.

Неподалеку от перевала, отделяющего долину от соседней провинции, принадлежащей уже Небесной империи, они повстречали китайский пикет и расположились на отдых. Потом прибыл почетный конвой, и Пржевалький, взяв с собой Роборовского, переводчика и троих катков, направился к амбаню в Синин — узловой город на торговых путях, соединяющих Тибет и Китай.

Всюду по дороге к Синину, в оставленном позади городке пышные встречи при развернутых желтых знаменах, со столпотворением любопытных на улицах — всем хотелось посмотреть на «заморских чертей». Люди, высыпавшие из домов, давили друг друга, стараясь увидеть поближе пришельцев.

Сдержанно принимая официальные знаки почета, Пржевальский видел и не слишком тщательно скрываемое недружелюбие офицеров, чиновников, даже презрение. Всем своим видом русским путешественникам показывали, что весь ритуал, все почетные церемонии — необходимость, не более. Притом необходимость, выполняемая но приказанию свыше.

Наконец после проволочек и задержек в пути — Синин.

Прием в резиденции был пышный, торжественный, а губернатор встретил холодно, хотя внешне и вежливо. Спросил сразу же после обычных вопросов о самочувствии, о благополучном или трудном пути: а куда далее собирается идти путешественник? Пржевальский ответил — к верховьям Хуанхэ.

«Не пущу! — воскликнул амбань. — У меня есть предписание выпроводить вас отсюда возможно скорей».

Сказано это было самым решительным тоном, и, пока Пржевальский выслушивал переводчика, губернатор испытующе вглядывался в его лицо, пытаясь увидеть реакцию на отказ, сделанный столь решительным голосом.

Пржевальский улыбнулся и спокойно ответил: «Очень жаль. Тогда нам придется идти без вашего разрешения». И, в свою очередь, внимательно поглядел на амбаня.

Тот в растерянности молчал, потом выложил другой козырь, тоже, впрочем, давно хорошо знакомый: «Видите ли, как раз в тех местах, куда вы хотите идти, живуч разбойники-тангуты, которые, как нам известно доподлинно, собираются всех вас перебить за то, что вы побили еграев в Тибете. Я сам не могу с ними справиться, несмотря на то что у меня много солдат, и, надо сказать, отличных солдат. Тангуты — народ храбрый, отчаянный».

«Вероятно, и Сечени о том рассказали, — подумал Пржевальский, — вот он и вернулся».

Гут поднялся один человек из губернаторской свиты и напомнил громким голосом своему господину, что в верховьях Хуанхэ живут людоеды.

Справедливо предположив, что аргументы оппонентов на сей раз иссякли, Николай Михайлович заявил о неизменном решении. Амбань, осознав наконец непреклонность решения русского, стал выторговывать сроки, в течение которых экспедиция могла работать в верховьях Желтой реки; дней пять-шесть, не более. Пржевальский назвал трехмесячный срок с такой твердостью, что амбань понял: всякие уговоры бесполезны и в этом случае. Подарками на прощание, несмотря на определенную натянутость дипломатических отношений, они обменялись.

О верховьях Желтой реки, куда направлялась экспедиция, в Европе ничего толком известно не было. Все известные сведения основывались на древних китайских источниках, а нового за истекшие столетия никто прибавить не смог: слишком уж труднодоступны места те и слишком уж тщательно, ревностно оберегают правители тайну от европейских пришельцев.